История отечественной и зарубежной журналистики отечественная журналистика (XVIII–XIX вв.). Хрестоматия
.pdfнеобходимость – для уплотнения воздуха – наличия сдавливающих сил
втем более значительной степени, в чем более узкие пределы заключен этот воздух; отсюда следует, что плотность не пропорциональна силам.
Разве не это называется самой настоящей уликой, изобличающей все недостатки, из-за которых журналист может потерять авторитет и доверие, которые он намерен приобрести у публики? Может ли ктолибо, обладающий хотя бы тенью стыда и остатком совести, оправдывать подобные приемы? Давая таким способом отчет о сочинениях людей науки, человек не только наносит вред их репутации, на которую он не имеет никаких прав, но и душит истину, представляя читателю мысли, совершенно с ней не сообразные. Поэтому естественно всеми силами бороться против столь несправедливых приемов. Если продолжать обращаться таким образом с теми, кто стремится приносить пользу республике наук, то они могут впасть в полное уныние, и успехи наук потерпят значительный урон. Это было бы прежде всего полным крушением свободы философии.
Для подобных рецензентов следует наметить надлежащие грани,
впределах которых им подобает держаться и ни в коем случае не переходить их. Вот правила, которыми, думается, мы должны закончить это рассуждение. Лейпцигского журналиста и всех подобных ему просим хорошо запомнить их.
1.Всякий, кто берет на себя труд осведомлять публику о том, что содержится в новых сочинениях, должен прежде всего взвесить свои силы. Ведь он затевает трудную и очень сложную работу, при которой приходится докладывать не об обыкновенных вещах и не просто об общих местах, но схватывать то новое и существенное, что заключается в произведениях, создаваемых часто величайшими людьми. Высказывать при этом неточные и безвкусные суждения значит сделать себя предметом презрения и насмешки; это значит уподобиться карлику, который хотел бы поднять горы.
2.Чтобы быть в состоянии произносить искренние и справедливые суждения, нужно изгнать из своего ума всякое предубеждение, всякую предвзятость и не требовать, чтобы авторы, о которых мы беремся судить, рабски подчинялись мыслям, которые властвуют над нами, а в противном случае не смотреть на них как на настоящих врагов, с которыми мы призваны вести открытую войну.
3.Сочинения, о которых дается отчет, должны быть разделены на две группы. Первая включает в себя сочинения одного автора,
11
который написал их в качестве частного лица; вторая – те, которые публикуются целыми учеными обществами с общего согласия и после тщательного рассмотрения. И те и другие, разумеется, заслуживают со стороны рецензентов всякой осмотрительности и внимательности. Нет сочинений, по отношению к которым не следовало бы соблюдать естественные законы справедливости и благопристойности. Однако надо согласиться с тем, что осторожность следует удвоить, когда дело идет о сочинениях, уже отмеченных печатью одобрения, внушающего почтение, сочинениях, просмотренных и признанных достойными опубликования людьми, соединенные познания которых естественно должны превосходить познания журналиста. Прежде чем бранить и осуждать, следует не один раз взвесить то, что скажешь, для того чтобы быть в состоянии, если потребуется, защитить и оправдать свои слова. Так как сочинения этого рода обычно обрабатываются с тщательностью и предмет разбирается в них в систематическом порядке, то малейшие упущения и невнимательность могут повести к опрометчивым суждениям, которые уже сами по себе постыдны, но становятся еще гораздо более постыдными, если в них скрываются небрежность, невежество, поспешность, дух пристрастия и недобросовестность.
4.Журналист не должен спешить с осуждением гипотез. Они дозволены в философских предметах и даже представляют собой единственный путь, которым величайшие люди дошли до открытия самых важных истин. Это – нечто вроде порыва, который делает их способными достигнуть знаний, до каких никогда не доходят умы низменных
ипресмыкающихся во прахе.
5.Главным образом пусть журналист усвоит, что для него нет ничего более позорного, чем красть у кого-либо из собратьев высказанные последним мысли и суждения и присваивать их себе, как будто он высказывает их от себя, тогда как ему едва известны заглавия тех книг, которые он терзает. Это часто бывает с дерзким писателем, вздумавшим делать извлечения из сочинений по естественным наукам и медицине.
6.Журналисту позволительно опровергать в новых сочинениях то, что, по его мнению, заслуживает этого, – хотя не в этом заключается его прямая задача и его призвание в собственном смысле; но раз уже он занялся этим, он должен хорошо усвоить учение автора, проанализировать все его доказательства и противопоставить им действительные возражения и основательные рассуждения, прежде чем присвоить себе право осудить его. Простые сомнения или произвольно
12
поставленные вопросы не дают такого права; ибо нет такого невежды, который не мог бы задать больше вопросов, чем может их разрешить самый знающий человек. Особенно не следует журналисту воображать, будто то, чего не понимает и не может объяснить он, является таким же для автора, у которого могли быть свои основания сокращать и опускать некоторые подробности.
7. Наконец, он никогда не должен создавать себе слишком высокого представления о своем превосходстве, о своей авторитетности, о ценности своих суждений. Ввиду того, что деятельность, которой он занимается, уже сама по себе неприятна для самолюбия тех, на кого она распространяется, он оказался бы совершенно неправ, если бы сознательно причинял им неудовольствие и вынуждал их выставлять на свет его несостоятельность,
[Пер. с лат., не позднее 22 августа 1754 г.]
Источник: Ломоносов М. В. Избранная проза, 2-е изд., М. : Сов. Россия, 1986. с. 113–119.
13
04–09. XVIII ВЕК: Н. НОВИКОВ, ЕКАТЕРИНА II…
04. «ТРУТЕНЬ» ПРОТИВ «ВСЯКОЙ ВСЯЧИНЫ»
«Трутень», «Всякая всячина», апрель–июнь 1769
1. «Трутень»
Любезной племянничек, здравствовать тебе на веки нерушимо желаю!
Уведомился я, что ты и по сие время ни в какую еще не определился службу. Отпиши ко мне, правда ли это; ежели правда, так скажи пожалуй, что ты с собою задумал делать? Я тебя не приневоливаю идти ни в придворную, ни в военную службы для сказанных мне тобою причин; пусть это будет по-твоему; а при том и службы сии никакой не приносят прибыли, а только разоренье. Но скажи пожалуй, для чего ты не хочешь идти в приказную? Почему она тебе противна? Ежели ты думаешь, что она по нынешним указам ненаживна, так ты в этом друг мой ошибаешься. Правда, в нынешние времена против прежнего не придет и десятой доли; но со всем тем, годов в десяток можно нажить хорошую деревеньку. Каково ж нажиточно бывало прежде, сам рассуди, нынешние указы много у нас отняли хлеба!
Тебе известно, что по приезде моем на воеводство, не имел я за собою больше шестидесяти душ дворовых людей и крестьян; а ныне, благодаря подателя нам всяких благ, трудами моими и неусыпным попечением, нажил около трехсот душ, не считая денег, серебра и прочей домашней рухляди; да нажил бы еще и не то, ежели бы Прокурор со мною был посогласнее: но за грехи мои наказал меня Господь таким несговорчивым, что как его ни уговаривай, только он, как козьи рога в мех не лезет; и ежели бы старанием моим не склонил я на свою сторону Товарища, Секретаря и прочих, так бы у меня в мошне не было ни пула. Прокурор наш человек молодой, и сказывают, что ученой, только я етова не приметил. Разве по тому, что он в бытность его в Петербурге накупил себе премножество книг, а пути нет ни в одной. Я одинажды перебирал их все, только ни в одной не нашел которого святого в тот день празднуется память, так куда они годятся. Я на все его книги святцов своих не променяю. Научился делать вирши, которыми думал нас оплетать; только сам он чаще попадается в наши верши.
14
Мы его частехонько за нос поваживаем. Он думает, что все дела надлежит вершишь по наукам: а у нас в приказных делах какие науки? кто прав, так тот и без наук прав, лишь бы только была у него догадка как приняться за дело; а Судейская наука вся в том состоит, чтобы уметь искусненько пригибать указы по своему желанию: в чем и Секретари много нам помогают. Правда, что это для молодова человека трудно и непонятно: но ты етова не опасайся, я тебя столько научу, сколько сам знаю. Пожалуйста Иванушка послушайся меня, просись к нам в город в Прокуроры. Я слышал, что тебя многие знатные господа жалуют, так это тебе тотчас зделают. Наживи себе там хороших защитников, да и приезжай сюда; тогда весь город и уезд по нашей дудке плясать будет. Рассуди сам, какие етова места лутче желать и покойнее. Во всех делах положись на меня, а ты со стороны ни дай ни вынеси будешь брать жалованье; а коли будет ум, так и еще жалованьев под десяток в год получишь. Мы так искусно будем делать, что на нас и просить нельзя будет.
Пожалуйста послушайся меня, добивайся етова места. Ты вить уже не малинькой робенок, можно о себе подумать, чем век жить. Отцовское-то у тебя имение с трень-брень с горошком, так надобно самому наживать; а на мое и не надейся, ежели меня не послушаешься, хотя ты у меня и один наследник; но я лутче отдам чужому, да только такому, которой себе добра хочет.
Прощай Иванушка; пожалуй подумай о сем хорошенько и меня уведомь. Остаюсь дядя твой. ...
Р. S. При сем посылаю к тебе вирши, которыя писал на нас Прокуроре наш. Прочитай их, и после разсуди, что прибыльнее, вирши марать, иль деньги собирать ? Оне нас бранит, а мы наживаемся, и говорим: брань на вороту не виснет.
2. «Всякая Всячина»
Писатель письма от 26 Марта, 1769 года, подписанного «ваш покорнейший и усердный слуга А.» узнал, что его письмо не будет напечатано. Мы советуем ему оное беречь до тех пор, пока не будет сделан лексикон всех слабостей человеческих и всех недостатков разных во свете государств. Тогда сие письмо может служить реестром ко вспоможению памяти сочинителю; а до тех пор просим господина А. сколько возможно упражняться во чтении книг таких, посредством которых мог бы он человеколюбие и кротость присовокупить ко прочим своим знаниям; ибо нам кажется, что любовь его ко ближнему более простирается
15
на исправление, нежели на снисхождение и человеколюбие; а кто только видит пороки, не имев любви, тот не способен подавать наставления другому. Мы и о том умолчать не можем, что большая часть материй, в его длинном письме включенных, не есть нашего департамента. И так просим господина А. впредь подобными присылками не трудиться; наш полет по земле, а не на воздухе, еще же менее до небеси: сверх того мы не любим меланхоличных писем.
3. «Трутень»
Господин Трутень!
Второй ваш листок написан не по правилам вашей прабабки. Я сам того мнения, что слабости человеческие сожаления достойны; однако ж не похвал, и никогда того не подумаю, чтоб на сей разе не покривила своею мыслию и душою Госпожа ваша прабабка, дав знать на своей стр. 340, в разделении 52, что похвальнее снисходить порокам, нежели исправлять оные. Многие слабой совести люди никогда не упоминают имя порока, не прибавив к оному человеколюбия. Они говорят, что слабости человекам обыкновенны, и что должно оные прикрывать человеколюбием; следовательно они порокам сшили из человеколюбия кафтан; но таких людей человеколюбие приличнее назвать пороколюбием. По моему мнению больше человеколюбив тот, кто исправляет пороки, нежели тот, который оным снисходит или (сказать по-русски) потакает; и ежели смели написать, что учитель, любви к слабостям не имеющий, оных исправить не может, то и я с лучшим основанием сказать могу, что любовь к порокам имеющий никогда не исправится. Еще не понравилось мне первое правило упомянутой Госпожи, то есть, чтоб отнюдь не называть слабости пороком, будто Иоанн и Иван не все одно. О слабости тела человеческого мы рассуждать не станем; ибо я не лекарь, а она не повивальная бабушка; но душа слабая и гибкая в каждую сторону покривиться может. Да я и не знаю, что по мнению сей Госпожи значит слабость. Ныне обыкновенно слабостью называется, в кого-нибудь по уши влюбиться, то есть в чужую жену или дочь; а из сей мнимой слабости выходит: обесчестить дом, в который мы ходим, и поссорить мужа с женою, или отца с детьми; и это будто не порок? Кои построже меня о том при досуге рассуждают, назовут по справедливости оный беззаконием. Любить деньги есть та же слабость; почему слабому человеку простительно брать взятки и набогащаться грабежами. Пьянствовать также слабость, или еще привычка; однако пьяному
16
можно жену и детей прибить до полусмерти и подраться с верным своим другом. Словом сказать, я как в слабости, так в пороке не вижу ни добра, ни различия. Слабость и порок, по-моему все одно; а беззаконие дело иное. На конце своего листка ваша Госпожа прабабка похваляет тех писателей, кои только угождать всем стараются; а вы сему правилу, не повинуясь криводушным приказным и некстати умствующему Прокурору, не великое сделали угождение. Не хочу я вас побуждать, как делают прочие, к продолжению сего труда, ниже вас хвалить; зверок по когтям виден. То только скажу, что из всего поколения вашей прабабки вы первый, к которому я пишу письмо. Может статься скажут Г. критики, что мне как Трутню с Трутнем иметь дело весьма сходно; но для меня разумнее и гораздо похвальнее быть Трутнем, чужие дурные работы повреждающим, нежели такою пчелою, которая по всем местам летает и ничего разобрать и найти не умеет. Я хотел было сие письмо послать к Госпоже вашей прабабке; но она меланхолических писем читать не любит; а в сем письме, я думаю, она ничего такого не найдет, от чего бы у нее от смеха три дни бока болеть могли.
Покорный ваш слуга Правдулюбов.
4. «Всякая всячина»
На ругательства, напечатанные в Трутне поде пятым отделением, мы ответствовать не хотим, уничтожая оные; только наскоро дадим приметить, что господин Правдулюбов нас называет криводушниками и потачниками пороков для того, что мы сказали, что имеем человеколюбие и снисхождение ко человеческим слабостям, и что есть разница между пороками и слабостями. Господин Правдулюбов не догадался, что исключая снисхождение он истребляет милосердие. Но добросердечие его не понимает, чтобы где ни на есть быть могло снисхождение; а может статься что и ум его не достигает до подобного нравоучения. Думать надобно, что ему бы хотелось за все да про все кнутом сечь. Как бы то ни было, отдавая его публике на суд, мы советуем ему лечиться, дабы черные пары и желчь не оказывались даже и на бумаге, до коей он дотрагивается. Нам его меланхолия не досадна; но ему несносно и то, что мы лучше любим смеяться, нежели плакать. Если б он писал трагедии, то бы ему нужно было в людях слезливое расположение; но когда его трагедии еще света не узрели, то какая ему нужда заставлять плакать людей или гневаться на зубоскалов.
17
5. «Трутень»
Издатель Трутня, во утешение Всякой Всячине, своей современнице, не хотел напечатать сего письма: но по справедливости не мог он в том отказать г. Правдулюбову, тем паче, что он от Всякой Всячины отдан на суд публике и так благоразумные и беспристрастные читатели сей суд по форме, или и без формы, как им угодно, окончать могут. Оправдание г. Правдулюбова здесь следует.
Господин издатель!
Госпожа Всякая Всячина на нас прогневалась, и наши нравоучительные рассуждения называет ругательствами. Но теперь вижу, что она меньше виновата, нежели я думал. Вся ее вина состоит в том, что на Русском языке изъясняться не умеет, и Русских писаний обстоятельно разуметь не может; а сия вина многим нашим писателям свойственна.
Из слов, в разделении 52 ею означенных, Русский человек ничего иного заключить не может, как только, что господин А. прав, и что госпожа Всякая Всячина его критиковала криво.
В пятом листе Трутня ничего не писано, как думает госпожа Всякая Всячина, ни противу милосердия, ни противу снисхождения, и публика, на которую и я ссылаюсь, то разобрать может. Ежели я написал, что больше человеколюбив тот, кто исправляет пороки, нежели тот, кто оным потакает, то не знаю, как таким изъяснением я мог тронуть милосердие? Видно, что госпожа Всякая Всячина так похвалами избалована, что теперь и то почитает за преступление, если кто ее не похвалит.
Не знаю почему она мое письмо называет ругательством? Ругательство есть брань гнусными словами выраженная, но в моем прежнем письме, которое заскребло по сердцу сей пожилой дамы, нет ни кнутов, ни виселиц, ни прочих слуху противных речей, которые в издании ее находятся.
Госпожа Всякая Всячина написала, что пятый лист Трутня уничтожает, и это как-то сказано не по-Русски; уничтожить, то есть в ничто превратить, есть слово самовластию свойственное, а таким безделицам, как ее листки, никакая власть не прилична; уничтожает верхняя власть какое-нибудь право другим. Но с госпожи Всякой Всячины довольно бы было написать, что презирает, а не уничтожает мою критику. Сих же листков множество носится по рукам, и так их всех ей уничтожить не можно.
Она утверждает, что я имею дурное сердце потому, что, по ее мнению, исключаю моими рассуждениями снисхождение и милосердие. Кажется
18
я ясно написал, что слабости человеческие сожаления достойны, но что требуют исправления, а не потачки; а так думаю, что сие мое изъяснение, знающему Российский язык и правду, не покажется противным ни справедливости, ни милосердию. Совет ее, чтобы мне лечиться, не знаю, мне ли больше приличен или сей госпоже. Она сказав, что на пятый лист Трутня ответствовать не хочет, отвечала на оный всем своим сердцем и умом, и вся ее желчь в оном письме сделалась видна. Когда ж она забывается и так мокротлива, что часто не туда плюет, куда надлежит, то кажется для очищения ее мыслей и внутренности не бесполезно ей и полечиться.
Сия госпожа назвала мой ум тупым по тому, что не понял ее нравоучений. На то отвечаю; что и глаза мои того не видят, чего нет. Я тем весьма доволен, что госпожа Всякая Всячина отдала меня на суд публике. Увидит публика из будущих наших писем, кто из нас прав.
Покорный ваш слуга Правдулюбов.
05. «Я И ТРУТЕНЬ»
«Трутень», лист 32, декабрь 1769
Я: Г. Трутень! пожалуй скажи, с каким намерением издаешь ты свой журнал?
Трутень: С тем, чтобы принести пользу и увеселение моим согражданам.
Я: Очень хорошо, намерение препохвальное. Но ты какой от того ожидаешь пользы?
Трутень: Польза будет велика, если только я заслужу внимание и похвалу разумных и беспристрастных читателей и благоволение знатных господ и покровительство.
Я: Первое отчасти исполняется; что ж надлежит до последнего, то не думаю, чтобы ты имел в том успех. Ведаешь ли полно ты друг мой, кто и чем заслуживают благоволение знатных господ и покровительство?
Трутень: Конечно ведаю: те, кои говорят им правду, показывают их слабости и нечаянные проступки, и от оных их остерегают. Наконец все те, которые приносят пользу отечеству, всегда заслуживают их покровительство и защищение.
Я: Худо же ты их знаешь. Напротив твоего мнения, покровительство некоторых господ заслуживают только те, кои им угождают, каким бы то ни было средством, позволенным, или непозволенным. Защищение
19
те, которые льстят их слабостям; выхваляют бесстыдно во глаза тех, коих внутренно почитают скотами; тех, кои прославляют их добродетели, милосердие, кротость, или кто к чему пристрастен; удивляются стройности их тела, хвалят телодвижении: и словом те, кои других бесстыднее, а говорящие им истину и показывающие их слабости всегда бывают ненавидимы и обыкновенно слывут невежами, грубиянами и злонравными людьми. Теперь рассуждай, что тебе надобно писать, когда хочешь заслужить их покровительство.
Трутень: Так по твоему мнению в знатных господах нет ни единого добродетельного человека.
Я: Есть, только мало таких, которые помнят истину, любят добродетель и не позабывают, что они такие же человеки, как и те, кои их беднее, и что они в знатные возводятся достоинства для того только, чтобы больше могли делать благодеянии человечеству, помогать бедным и защищать утесняемых; а таких и очень мало, кои могут остерегаться ядотворного языка льстецов.
Трутень: Да ведь и знатные господа такие же, как и мы человеки, и следовательно тем же подвержены слабостям. Так как же ты хочешь, чтобы они не делали ни малейших погрешностей; дорога, по коей они идут, гораздо скольще нашей, и следовательно чаще и претыкаются. По твоему мнению, знатной господин должен быть больше человека.
Я: Нет: я хочу, чтобы он был только человеке: но человеке, поелику отличен от прочих знатностию своего сана, по толику бы отличался и добродетелью; чтобы восходя на степень знатности, не позабывал, что те бедные от коих он отличен, остались еще такими ж бедными, и что они требуют его помощи, также как и он сам требовал в подобном находясь состоянии; чтобы не затворял своего слуха от просьбы бедных, и тем не скучал, что он может делать добро, чтобы старался о благосостоянии государства больше, нежели о самом себе, и чтобы не откладывал того до завтра, что нынче может сделать, ради того, что нужда времени не терпит.
Трутень: Очень хорошо: ты хочешь, чтобы они пеклись о благосостоянии других, лишаясь своего: чтобы других покоя, сами беспокоились; короче сказать, памятуя других, себя позабывали: на таком основании, кто пожелал бы знатного достоинства? сие бы преимущество лишало выгод жить для себя, и какая бы польза тогда была в знатном чине?
Я: Та, что они утешаться могут тем, что они возведены на такой степень, что могут делать другим добро, чем мало чиновные и бедные люди утешаться не могут. Не малая ли это отличность, что он признан
20