Тишков, Очерки  теории  этничности, 2025

Институт этнологии и антропологии имени Н.Н. Миклухо-Маклая Российской академии наук

в . а . Т и ш к о в

оЧЕРкИ ТЕоРИИ ЭТНИЧНосТИ

РЕВИЗИЯ КАТЕГОРИЙ И ПРАКТИК

Москва Наука 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

О чем ученые предпочитают писать на завершающей стадии своей карьеры: это или мемуары, или отложенные замыслы, которые хотелось бы реализовать. В любом случае присутствует и мотив утверждения собственных научных достижений и посрамления критиков. И редко кому хватает духа писать о заблуждениях или слабостях своих публикаций и неадекватности действий в среде научного сообщества. Однако из оправдательных текстов также можно многое узнать и понять, как развивалась та или иная наука

икакой была жизнь научного института.

Вкачестве характерного примера могу отослать читателя к подборке статей в журнале «Этнографическое обозрение», посвященной 90 летию Института этнологии и антропологии Российской академии наук, авторы которой воспели первые две трети этого времени, т. е. период советской этнографии, и свои собственные достижения, когда, как написал М. В. Крюков, на него «посыпались со всего мира разные награды и почести». Он же и поставил точку этим обозрениям датой собственного отъезда из страны в начале 1990 х годов и следующим заключением, которое имеет прямое отношение к теме нашей книги – истории и содержанию мысли в этнологической науке. Вот эта завершающая фраза – послание в мой адрес: «Я и помыслить не мог, что после безвременной кончины Юлиана Владимировича Бромлея его преемник на посту директора въедет в институт на белом коне и упразднит понятие “этнос”. Неправда ли, неплохой сюжет для Аркадия Райкина: руководитель научной мысли отрицает объективное существование предмета той “логии”, которая фигурирует в наименовании возглавлявшегося им института!» (Крюков 2023: 95).

Это всего лишь одно из многих высказываний в мой адрес и все по причине несогласия с критикой так называемой советской тео­ рии этноса. Как правило, эти однозначно обвинительные тексты были реакцией не на содержание моих работ, а буквальным восприятием метафорических названий публикаций типа «реквием по этносу» или «забыть о нации». Книга «Реквием по этносу. Исследования по социально-­культурной антропологии» чаще всего упоминалась даже в библиографических списках без второй части своего названия, что, конечно, затрудняло адекватное восприятие ее содержания. Даже спустя пару десятилетий после издания книги выходят работы с поверхностной критикой, в которых нет ни одной корректной цитаты или адекватного изложения положений моих ­публикаций (Заринов 2023).

4

Мой характер не позволяет долго переживать и хранить обиды, но кое какие моменты вызывали во мне эмоциональное напряжение

исохраняются в памяти, а именно, когда моим научным позициям придают намеренно политизированный характер с нелицеприятными обвинениями. Так, например, в серии статей в «ЭО» и в книге о «философии этноса» С. Е. Рыбаков в таком же поверхностном стиле представил защиту теории этноса от «конструктивистской заразы» как противостояние патриотической части ученого сообщества в лице примордиалистов западным ревизионистам, к которым были причислены я и те, кто разделяет подобные моим взгляды (Рыбаков 2000, 2001, 2003). Эти политические проекции не были столь безобидными, ибо в один из дней к зданию института пришли участники пикета с черными знаменами – члены Молодежного евразийского союза с плакатами типа «Тишков – американский шпион», «Тишков против русского народа», «От 10 до 20» (на фоне ключей проволоки). Пришло в мой адрес и грозное предупреждение от известного ультранационалиста Тесака, а моя фамилия попала в список «100 врагов русского народа».

Со временем напряженность в науке и в политике вокруг конструктивистского подхода спала. После издания на русском языке книг Бенедикта Андерсона, Фредерика Барта, Роджерса Брубейкера социальный конструктивизм перестал восприниматься как крамола

иего положениями стали пользоваться многие. Но у меня осталась неудовлетворенность плоской идаже намеренно искаженной реакцией на теоретические новации врусле подходов социального конструктивизм и других современных теорий и не подвергавшейся сомнению приверженностью части этнологического сообщества эссенциалистскому (примордиальному) подходу кфеномену этничности.

Может быть, в столь трудном отказе отечественной этнологии от старых прописей отчасти была и моя вина из-за выбора резкого

идаже вызывающего формата научной ревизии (по крайней мере такими были названия некоторых моих публикаций). Может, были нужны более старательные действия как в изложении научных положений, так и во внедрении их в преподавание. В этих сферах долго сохраняла свои ретроградные позиции старая профессура бромлеевского поколения и шустрые любители подготовки учебных пособий и словарей. Вот этот самый мотив запоздалых разъяснений, помимо некоторых новых идей и наработок, и стал основным для написания предлагаемой книги.

Но есть еще одна причина для публикации книги, в которую

вошли также некоторые мои статьи последних лет. Это уже накопившаяся реакция, в том числе и критическая, на недостатки доминирующей теории социального конструктивизма. Причем недостатки не столько из-за ошибок или недодуманности самого подхода,

5

сколько из-за глубоких трансформаций в самой социальной реальности. В 2019 г. вышел сборник статей под редакцией Марека Якубека и Томаса Эриксена, посвященный 50 летнему юбилею легендарного сборника «Этнические группы и социальные границы» под редакцией Фредерика Барта и судьбе его интеллектуального наследия. Составители пригласили меня участвовать, что я и сделал, предложив статью под названием «От этноса к этничности и назад» (русский вариант имел более спокойное название «От этноса к эт-

ничности и после») (Tishkov 2019: 78–92).

Воздав должное прорывной для своего времени вступительной статье Барта в трактовке феномена этничности, часть авторов, особенно из стран Восточной Европы, отметили глубокую внедренность в социальную жизнь и в научный язык категорий групповой этнической дифференциации в странах этого региона, особенно тех, что пребывали в зоне идейно-­политического влияния СССР. Я также отметил, что не только административно-­государственное устройство СССР, но и его распад произошел во многом под воздействием этнонационализма и на его же интеллектуальной основе ныне идет процесс нациестроительства в большинстве новых ­постсоветских государств.

На постсоветском пространстве существуют школы в этнологии и антропологии, в которых весьма влиятельны этнонациональные или деколониальные установки. Они же имеются в интеллектуальных сообществах и в общественно-­политических кругах. Другими словами, оживающий эссенциализм (еще его называют «онтологическим поворотом») не ушел из науки и политики и требует себе места в интеллектуальном и политическом багаже современности. А раз так, то с этим полезно разобраться на путях желательного примирения конструктивизма и примордиализма.

Наконец, в последние десятилетия появились новые инструменты и формы групповых коммуникаций, обусловленные технологическими новациями и новыми жизненными стилями, которых не было полвека тому назад. Сегодняшняя групповость (groupness) – это не только дискретные и монокультурные сообщества или их образы и презентации, но культурно сложные, виртуальные и поэтому с проницаемыми границами и с текучим членством сообщества.

Все это нынешние исследователи пытаются осмыслить с помощью разных, в том числе новых (например, когнитивных) подходов, а практики и менеджеры этнокультурной политики и соответствующие институты стараются использовать новые реальности в инструментах учета и управления культурным многообразием.

Кажется, наступает пора синтетического взгляда на феномены идентичности и этничности, к которому мы с С. В. Соколовским призывали несколько десятилетий тому назад в статье «Этнич-

6

Часть I

ПОВОРОТЫ В ТЕОРИИ ЭТНИЧНОСТИ

Глава 1

КАТЕГОРИИ И КАТЕГОРИЗАЦИЯ, ГРУППЫ И ГРУППОВОСТЬ

Введение

При обдумывании темы категорий и категоризации в этнологии я обратился к знаменитой книге о категориях средневековой культуры, которую написал выдающийся историк и один из основателей исторической антропологии Арон Яковлевич Гуревич, с которым мы вместе работали в Институте всеобщей истории АН СССР

в 1970 е годы. Мне были интересны два момента: как этот историк определяет само понятие категория в гуманитарном знании и как он трактует интересующее меня понятие групповой принадлежности по признакам культурной схожести в эпоху средневековья, что сегодня называется этничностью. Вот как Гуревич высказывается по первому сюжету:

«“Моделью мира”, складывающейся в данном обществе, человек руководствуется во всем своем поведении, с помощью составляющих ее категорий он отбирает импульсы и впечатления, идущие от внешнего мира,

ипреобразует их в данные своего внутреннего опыта. Эти основные категории как бы предшествуют идеям и мировоззрению, формирующимся у членов общества или его групп, и поэтому, сколь бы различными ни были идеология и убеждения этих индивидов и групп, в основе их можно найти универсальные, для всего общества обязательные понятия и представления, без которых невозможно построение никаких идей, теорий, философских, эстетических, политических или религиозных концепций

исистем. Названные категории образуют основной семантический “инвентарь” культуры» (Гуревич 1984: 25).

Категории рассматриваются А. Я. Гуревичем прежде всего со стороны социальной как неотъемлемой черты существования человека в группе и в обществе. Об этом свидетельствует и сам выбор категорий: право, собственность, богатство и бедность, простран- ство–время, отношение к природе, связь макро- и микрокосма, представления о смерти и жизни.

«Эти категории, – пишет автор, – запечатлены в языке, а также в других знаковых системах (в языках искусства, науки, религии), мыслить

8

о мире, не пользуясь этими категориями, столь же невозможно, как нельзя мыслить вне категорий языка… Основные концептуальные понятия

ипредставления цивилизации формируются в процессе практической деятельности людей, на основе их собственного опыта и традиции, унаследованной ими от предшествующей эпохи. Определенной ступени развития производства, общественных отношений, выделенности человека из природного окружения соответствуют свои способы переживания мира. В этом смысле они отражают общественную практику. Но вместе с тем эти категории определяют поведение индивидов и групп. Поэтому они

ивоздействуют на общественную практику, способствуя тому, что она отливается в формы, отвечающие “модели мира”, в которую группируются эти категории. Все это свидетельствует о первостепенной важности исследования подобных категорий для понимания культуры и общественной жизни в разные исторические эпохи» (Там же: 26).

Яне обнаружил в тексте книги какие либо отсылки или упоминания таких коллективностей, как этнические общности (или народы) в том смысле, как их трактует российская этнография (этнология). Хотя, казалось бы, в представлении последней этносы были всегда и были везде, если верить подходам, утверждавшимся в то же самое время в советской этнографии. При описании мира личности эпохи средневековья, имея в виду европейскую цивилизацию, в мировой историографии признано, что основой личностной

иколлективной идентификации той эпохи были сословия, религия, властный правитель и сеньориальное подданство. Но, как отмечает историк, в средневековой Европе не только одному христианскому учению была обязана личность человека своей специфичностью:

«Выйдя из стадии “родовой личности” эпохи варварства, люди феодального общества включились в новые коллективы, подчинявшие их себе не только материально и политически, но и социально-­психологически. Человек в феодальном обществе – сословная личность. В той или иной степени, он ищет интеграции в группе, к которой принадлежит, принимая ее стандарты жизни, идеалы и ценности, навыки мышления, формы поведения и присущий им символизм. Рассмотренные выше категории средневековой “модели мира” наряду со многими другими представлениями и понятиями образовывали ту форму, которая служила для “отливки” человеческой индивидуальности,– разумеется, всякий раз социально определенной» (Там же: 247).

Гуревич не дает названия этим «новым коллективам» и группам, но из его анализа и из других работ историков-­медиевистов ясно, что речь идет не об этнических (т. е. культурно гомогенных) сообществах, а о сообществах под одной властью и под едиными символами веры или о сообществах-­сословиях и локально-­местных общинах. Отсюда возможен вывод, что сами категории историче-

ски преходящи и может иметь место опрокидывание в прошлое смыслов тех или иных категорий, которых в прошлых эпохах не

9

существовало вообще. Не происходит ли что то похожее и с этносами, которые некоторые энтузиасты этнического примордиализма находят в древности и в средневековой Европе. Как пример, можно привести книгу британского историка Энтони Смита об этнических корнях европейских наций (Smith 1986), не говоря уже об отечественной историографии, на которую также распространились постулаты теории этноса.

По теме категорий в этнологии и социально-­культурной антропологии имеются известные работы отечественных ученых: Н. Л. Жуковской (Жуковская 1988), А. К. Байбурина (Байбурин 1988), выпуски Свода этнографических понятий и терминов (М.: Наука, 1986–1995) и другие исследования. В моей книге я веду речь

одвух разных типах категоризации: категориях науки и категориях практики, что далеко не всегда одно и то же, хотя оба имеют теснейшее переплетение и взаимосвязанность. Для нас категория– это, прежде всего, научное понятие, которое выражает наиболее общие свойства­ и связи явлений действительности. Человек воспринимает мир через эти общие понятия-­категории и действует во многом, опираясь на категории. Мы в данном случае говорим о категоризации в научной сфере, хотя есть своего рода народные классификации, с которыми этнологи также имеют дело. Сами категории образуются через системы классификации, которые также изобретаются учеными, в нашем случае это классификации по социально-­ культурным параметрам (например, языковые, религиозные, родство и свойства­ и т. д.).

Еще в начале ХХ в. Э. Дюркгейм и М. Мосс сделали эту тему предметом антропологического анализа в своей известной работе

онекоторых первобытных формах классификации с ее главными тезисами о древнейшем происхождении коллективных представлений и о ранних формах классификации у разных народов, которые касались существ, событий, явлений окружающего мира и выстраивались в сложные иерархические структуры. Эти присущие человеку свой­ства классифицировать природные события и собственную организацию вошли и в научные классификации.

Каковы принципы научной категоризации? Категории конструируются на основе семантического поля или на основе границ-­ маркеров, которые очерчивают это поле, а чаще всего на основе того и другого. В антропологии и этнологии – это часто визуально разграничительные признаки, которым придается объективный смысл. Категоризация может иметь иногда скрытый характер, а категории выстраиваются в определенный таксономический ряд, и они далеко не всегда одноуровневые. Категории также делятся (точнее – делят мир) на земной, профанный и символический классы. Категории, методы и процедуры лежат в основе добывания и оформления научного знания.

10