Тишков, Очерки  теории  этничности, 2025

людей, их сознании и самосознании, особенностях языков и про-

цессах перехода с языка на язык. Именно поэтому, пытаясь внести вклад в изучение истории человеческих коллективов, генетики должны поддерживать контакты с представителями смежных дисциплин, которые занимаются теми же проблемами, но с опорой на собственные материалы и подходы. Это не сразу было осознано генетиками, что приводило к ошибочным представлениям. Так, предложенные поначалу термины «этногенетика» и «этногено-

мика» (Лимборская и др. 2002; Хуснутдинова 2003; Балановская,

Балановский 2007) вызвали обоснованные сомнения и критику со стороны антропологов и этнологов, поскольку такая терминология создавала нежелательные ассоциации с биологизацией этнического

(Nelkin 2001, Carter 2007).

Кроме того, она была подхвачена расистами, посчитавшими генетику человека верной союзницей. Осознав непродуктивность подобного подхода, генетики отказались от этих терминов и предпочли оперировать термином «геногеография», который, по их мнению, адекватнее описывал их научную деятельность. А вместо «этноса» они стали употреблять менее нагруженный термин популяция. Что касается результатов, то сегодня они позволяют уточнить представления об истории отдельных человеческих сообществ, которые до сих пор иногда описываются как «народы» или «этносы». С накоплением таких материалов выясняются интересные особенности процессов, которые когда то вызывали ожесточенные споры между автохтонистами и миграционистами.

Сегодня уже не остается сомнений в том, что оба подхода имели свои резоны и отражали определенные реалии. Ведь если генетики обнаруживают преемственность развития популяций и их привязанность к определенным территориям, то лингвисты в тех же случаях могут столь же уверенно говорить о смене языка, а этнологи – о культурных и мировоззренческих сдвигах. Свою лепту вносят и археологи, обнаруживая либо преемственность, либо разрывы в развитии материальной культуры. В совокупности все эти науки помогают понять пути развития как человечества в целом, так и отдельных его сегментов. Все это не означает, что данные отдельных наук хорошо согласуются между собой. Напротив, нередко они вступают в противоречия, ставя перед учеными проблемы, связанные как с недостатками методологии, так и со сложностью самих процессов человеческого развития.

Заключение

Наиболее стойкие критики конструктивизма и новых подходов к этничности считают, что проблема в том, что явление этноса до сих пор не познано до конца и по этой причине ученые не могут

61

дать ему приемлемое определение. Так, например, Б. Е. Винер считает, что «приемлемое определение этноса и этничности в нашей науке появится еще не скоро», но исходить нужно из того, что этнические общности «в своем нынешнем виде образованы благодаря деятельности людей в прошлом» (Винер 2005: 128). Круг искателей «правильного» определения в самой этнологии сегодня ограничен, но, как мы видим, в смежных дисциплинах появились новые сторонники теории этноса.

Для разрешения методологического тупика необходимо переосмысление происходящих изменений не только в экономике и политике, но и в культуре. На отсутствие адекватной теории, объясняющей глобальные коллизии современного мира, углубляющиеся глобально региональные разломы, миграционные и этноконфессио­ нальные конфликты, новые роли наций-государств – сетуют и отечественные, и зарубежные ученые:

«Очевидно, что нынешнего понятийного аппарата, который решает проблему с помощью, в частности, использования сложносоставных терминов (таких, например, как этнонационализм, этнофедерализм или мультикультурность/мультикультурализм), оказывается для этого недостаточно. Подобный способ трактовки природы современных конфликтов говорит скорее об ограниченности возможностей современного научного знания в постижении их природы. В контексте анализа дисбалансов и противоречий современного развития в прояснении нуждается, в частности, понимание этнического самосознания и этничности как фактора социальной динамики

всовременном мире» (Этносоциокультурный конфликт… 2014: 24).

Вданном случае мы можем принять предлагаемое понятие «этносоциокультурный конфликт как результат взаимодействия существующихвмиремножестваэтнических,межконфессиональных,социальных и культурно-­цивилизационных конфликтов» (Там же: 19). Такого рода конфликт, действительно, может иметь долговременный характер, который обычными договоренностями и «деволюцией» преодолеть сложно. Как считают коллеги-«международники»,

«этносоциокультурный конфликт во многом обусловлен фундаментальными демографическими, миграционными и социокультурными сдвигами, которые являются необратимыми и будут оказывать многообразное воздействие на различные стороны жизни как развитых, так и развиваю-

щихся стран на протяжении ближайших десятилетий» (Там же: 20).

Насколько необратимыми и продолжительными – это вопрос для дискуссии (о стохастической природе современного исторического процесса речь уже шла в начале главы). Едва ли наш общий интеллектуальный ресурс позволяет предвидеть глубинные сдвиги в культурной эволюции, не говоря уже о переменах в науке и политике, которые произойдут через десятилетие, но кое какие константы можно выделить. Одну из них выразил пионер германского Просвещения Готхольд Лессинг, заявив, что «различия между

62

людьми будут с нами до конца мира». Культурные различия – это не временное явление, и разнородность человеческого рода будет длиться так долго, как существует он сам. Лессинг полагал, что мы всегда будем жить в разногласии, предпочитая разные вещи, любя разные способы жизни, и что все развитие культуры и творчество возникает в ситуации разногласия. З. Бауман также полагает, что «все новое, действительно захватывающее, рождается из спора, дискуссии, диалога, разногласий». В основе этой действительно вневременной динамики лежит усложнение производимых человеком культурных форм.

В России одной из фундаментальных и ранних форм в организации человеческих коллективов считалось «этно», но эта позиция была существенно пересмотрена и этнологами и археологами, показавшими, что общинность, клановость, религия, подчинение были более ранними и более мощными основами социальных группировок людей, чем их культурно-языковое сходство. Коли так, то нет гарантии, что «этно» останется с нами навечно и не уступит место другим коалициям, если только это уже не происходит.

Литература

Алексеев 1986– Алексеев В. П. Этногенез. М.: Наука, 1986.

Антоновский2015– Антоновский А. Ю. Несколькословозадачахмонографии//Этнос, нация, ценности: Социально-­философские исследования / Под ред. К. Х. Момджяна, А. Ю. Антоновского. М.: Канон+; РООИ «Реабилитация», 2015. С.19–20.

Балановская, Балановский 2007– Балановская Е. В., Балановский О. П. Русский генофонд на Русской равнине. М.: Луч, 2007.

БАМ 1979 – БАМ и народы Севера / Под ред. В. И. Бойко и др. Новосибирск: Наука, 1979.

Бауман 2011 – Бауман З. Текучая модерность: взгляд из 2011 года. Публичная лекция, прочитанная 21 апреля 2011 года в клубе «Пироги на Сретенке» // Полит.ру. 06.05.2011. URL: polit. ru/article/2011/05/06/bauman/

Белик 2001 – Белик А. А. Современная психологическая антропология. М.: Смысл, 2001.

Булдаков 2011– Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917–1918 гг. Условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. М.: Новый хронограф, 2011.

Винер 2005 – Винер Б. Е. Постмодернистский конструктивизм в российской этнологии // Журнал социологии и социальной антропологии. 2005. Т. 8. № 3. С. 114–130.

Волков 2000– Волков Г. Н. Этнопедагогика. М.: Академия, 2000.

Данилюк и др. 2009 – Данилюк А. Я., Кондаков А. М., Тишков В. А. Концепция духовно-­нравственного развития и воспитания личности гражданина России. М.: Просвещение, 2009.

Дробижева 1988– Дробижева Л. М. Этносоциология // Свод этнографических понятий и терминов. Этнография и смежные дисциплины. Этнографические субдисциплины. Школы и направления. Методы / Под ред. М. В. Крюкова, И. Зельнова. М.: Наука, 1988. С. 96–97.

Дробижева 2004 – Дробижева Л. М. Этносоциология сегодня. Проблемы методологии междисциплинарных исследований в контексте социальнокультурной антропологии. М.: Наука, 2004.

63

Дробижева 2013 – Дробижева Л. М. Этничность в социальнополитическом пространстве Российской Федерации. Опыт 20 лет. М.: Новый хронограф, 2013.

Здравомыслов 1999– Здравомыслов А. Г. Межнациональные конфликты на постсоветском пространстве. М.: Аспект пресс, 1999.

Комарова 2011 – Комарова Г. А. Отечественная этнография и этносоциология: опыт междисциплинарной интеграции // Феномен идентичности в современном гуманитарном знании / Сост. М. Н. Губогло, Н. А. Дубова. М.: Наука, 2011.

С. 273–297.

Кон 1988 – Кон И. С. Этнопедагогика // Свод этнографических понятий и терминов. Этнография и смежные дисциплины. Этнографические субдисциплины. Школы и направления. Методы / Под ред. М. В. Крюкова, И. Зельнова. М.: Наука, 1988. С. 110–111.

Лебедева 2011– Лебедева Н. М. Этническая и кросскультурная психология. М.: МАКС Пресс, 2011.

Лимборская и др. 2002 – Лимборская С. А., Хуснутдинова Э. К., Баланов-

ская Е. В. Этногеномика и геногеография народов Восточной Европы. М.: Наука, 2002. Малахов 2007– Малахов В. С. Понаехали тут… Очерки о национализме, расиз-

ме и культурном плюрализме. М.: Новое литературное обозрение, 2007. Малахов 2014 – Малахов В. С. Культурные различия и политические границы

в эпоху глобальных миграций. М.: Новое литературное обозрение, 2014. Малахов и др. 2011 – Государство, миграция и культурный плюрализм в со-

временном мире: материалы международной научной конференции / Под ред. В. С. Малахова, В. А. Тишкова, А. Ф. Яковлевой. М.: Икар, 2011.

Междисциплинарные исследования… 2004 – Междисциплинарные исследо-

вания в контексте социальнокультурной антропологии: сборник в честь Юрика Вартановича Арутюняна / Под ред. М. Н. Губогло. М.: Наука, 2004.

Межуев 2009– Межуев В. М. Идея культуры. Очерки по философии культуры. М.: ПрогрессТрадиция, 2009.

Мосин, Яблонский 2013– Этничность в археологии и археология этничности? Материалы круглого стола / Под ред. В С. Мосина, Л. Т. Яблонского. Челябинск: ЦИКР Рифей, 2013.

Петрухин 1995 – Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси ΙΧ–ΧΙ веков. Смоленск; М.: Русич; Гнозис, 1995.

Петрухин, Раевский 2004– Петрухин В. Я., Раевский Д. С. Очерки истории на-

родов России в древности и раннем средневековье. М.: Знак, 2004.

Попков 2000 – Попков Ю. В. Интернационализм в традиционных и современных обществах. Новосибирск: Изд-во ИДМИ, 2000.

Попков и др. 2003– Попков Ю. В., Костик В. Т., Тугужекова В. Н. Этносы Сиби-

ри в условиях современных реформ (социологическая экспертиза). Новосибирск: Изд-во «Нонпарель», 2003.

Попков, Бойко 1997 – Попков В. Н., Бойко В. И. Политикоправовой статус ко-

ренных народов Севера: на пути в мировую цивилизацию. Новосибирск: ИФИПР, 1997.

Попков, Тюгашев 2006 – Попков Ю. В., Тюгашев Е. А. Философия Севера: ко-

ренные малочисленные народы Севера в сценариях мироустройства. Салехард; Новосибирск: Сиб. научное изд-во, 2006.

Релятивистская теория нации… 1998– Релятивистская теория нации. Новый подход к исследованию этнополитической динамики России / Отв. ред. А. Г. Здравомыслов. М.: РНИС и НП, 1998.

Рыбаков 2001– Рыбаков С. Е. Философия этноса. М.: ИПК Госслужбы, 2001. Рыжова 2011– Рыжова С. В. Этническая идентичность в контексте толерант-

ности. М.: АльфаМ, 2011.

Свод этнографических понятий… 1988 – Свод этнографических понятий и терминов. Этнография и смежные дисциплины. Этнографические субдисци-

64

Глава 3

ОТКУДА И КУДА ПРИШЛА РОССИЙСКАЯ ЭТНОЛОГИЯ *

Точки отсчета

Вернемся к двум сборникам статей, которые оставили заметный след в истории мировой этнологии и социальной/культурной антропологии: одна (Barth 1969) оказала мощное влияние на изучение феномена этничности и не только, другая (Eriksen, Jacoubek 2019) представляет собой попытку ведущих исследователей Европы и Америки осмыслить полувековую эволюцию одной из центральных тем нашей дисциплины – тему этничности. Как один из авторов книги о наследии бартовской концепции и как ветеран этнологического цеха, пользуюсь возможностью изложить некоторые оценочные положения и привести отдельные заключения о развитии мировой и российской этнографической/этнологической науки в прошлом и о ее возможных перспективах.

Поскольку книга под редакцией Ф. Барта и содержащаяся в ней концепция дошли до русскоязычного читателя с опозданием в 46 лет (Этнические группы… 2006), то можно сказать определенно: позднесоветская этнография эпохи Ю. В. Бромлея и западные антрополого-­этнологические штудии шли почти не пересекающими курсами, по крайней мере с точки зрения их теоретико-­методологического арсенала. Об этом, кстати, написала американский антрополог Кэтрин Вердери, вспоминая историю совместных советско-­американских симпозиумов в Таллине и Новом Орлеане в 1980 е годы. Эти форумы были инициированы и координировались с советской стороны Ю. В. Бромлеем, с американской– Сидни Минцем в рамках межакадемических обменов наших стран. Вот как Кэтрин Вердери описывает свои впечатления от этой встречи двух школ и идеологий:

«В то время я не все осознавала. Я просто смотрела на советских ученых как на теоретически допотопных [theoretically antediluvian] по сравнению с нами– молодыми барто-­марксистами, вооруженными актуальными тогда ситуационализмом, самоидентификацией, политической экономией. На самом же деле я была свидетелем одной из великих коллизий в работе обществоведов – проблемы связи теории и социальной идеологии… Тогда на конференции я встретилась с собеседником [interlocutor] (имеется

* Глава написана на основе статьи и дискуссии: Тишков В. А. Откуда и куда пришла российская этнология: персональный взгляд в глобальной перспективе // Этнографическое обозрение. 2020. № 2. С. 72–137.

66

ввиду Ю. В. Бромлей.– В. Т.) …предлагающим теоретическое объяснение (его концепт этноса) как открытое обоснование идеологии, удерживающей единство Советского Союза» (Verdery 2019: 40).

«Где кончается этническая теория и начинается идеология?» – спрашивает себя Вердери. Тогда у нее не было ответа, и только спустя время она поняла, что «на этой конференции произошло столк­ новение чего то гораздо большего, чем хорошая и плохая теории» (Там же). Я, как участник вышеупомянутых встреч, в свое время также был шокирован, услышав от западных коллег, что «этносов не существует», что не только этничность, но даже раса представляют собой социальные конструкции. Еще больше меня повергла

всмятение язвительная реплика известного антрополога Эрика Вулфа после прочтения мною на Международном конгрессе антропологических и этнологических наук в 1988 г. в Загребе доклада Ю. В. Бромлея о современных этнических процессах: «Спасибо Вам за лекцию по социальному расизму». Большего стыда я не переживал в своей жизни. Реакцией на все эти внешние воздействия (западные книги и подходы, вполне доброжелательные дискуссии с американскими коллегами) стало мое убеждение, что процветавшие в советской этнографии примордиализм и социобиологический эволюционизм скорее говорят о кризисе, а не о победной поступи нашей науки. Сюда же добавилось влияние британского антрополога Эрнеста Геллнера, благожелательный интерес которого к советскому обществознанию (Gellner 1980, 1988) не помешал критичной оценке теоретической базы советской этнографии.

При всем моем интересе к тогдашним западным подходам в изучении этнического было понятно, что постулаты социального конструктивизма будут трудно утверждаться на российской почве, если вообще их удастся включить в отечественный теоретико-­ методологический репертуар. А еще более сложной представлялась задача разведения «национального» и «этнического», особенно пересмотр категории «нация» в пользу ее гражданско-­политического смысла или хотя бы утверждение возможности двой­ной трактовки столь известной категории. Мой опыт изучения «национального вопроса» в Канаде (Тишков 1974, 1977, 1978), где соперничали концепты общеканадской, регионально-­этнической квебекской и аборигенной наций (именно в те годы родилось движение «первых наций»), также подсказывал необходимость ревизии одного из фундаментальных постулатов советского обществознания.

Ныне, с дистанции более трех десятилетий, можно сказать, что главное препятствие на пути модернизации отечественной этнологии заключалось даже не в «допотопном примордиализме» и эволюционизме теории этноса, а в социально-­политической действительности, основанной целиком на концепте этнонациональ-

67

ного государствостроительства при существующем и верхушечно контролируемом этническом национализме. В обществе, где основополагающая роль отведена этническим различиям, начинают действовать особые практики, факторы, аргументы и эмоции. Здесь проявляются особые закономерности в поведении разных сообществ, их элит и отдельных личностей. Здесь и сам исследователь оказывается перед искушением, выбирая между новыми теориями и доминирующей практикой.

Эту проигнорированную теоретиками социального конструктивизма сторону в интерпретации этнического феномена отметила и К. Вердери, которая изучала связь между этничностью и нациестроительством на примере близкой нам по опыту социалистической Румынии (Verdery 1991). Действительно, Ф. Барт и его коллеги сыграли важную роль в обосновании трактовки этнической идентичности как пластичной материи, как инструмента для организации социальных отношений, а не как «прирожденного патриотического чувства». Но как только эти идентичности обретают идеологические формы, особенно в ходе нациестроительства, формирования нации-­государства, то весь характер изучения и интерпретации этничности меняется. «Строители столь большого со­ оружения, как Нация, ожидают от исследователей более серьезного восприятия их проекта. Появляются гнев и боль в случае, если мы продолжаем рассматривать это сооружение просто как “исходный материал”» (Verdery 2019: 41),– пишет К. Вердери.

Действительно, как только этничность обретает некое подобие этатистских форм, а тем более, когда она трактуется в категории «национальной государственности», как это было в СССР и отчасти сохраняется поныне в России и в ряде других стран, то подвижные и проницаемые этнические групповые границы превращаются в жесткие и труднопреодолимые конструкты. Эта жесткость понуждает носителей уже «этнонационального» к радикальным защитным или агрессивным действиям, вплоть до этнического насилия или самосожжения, как это сделал удмуртский этноактивист А. А. Разин в августе 2019 г.

К. Вердери делает важное заключение, актуальное и для российской действительности:

«Как межэтнические взаимодействия, так и порождаемые ими теоретические построения происходят в ситуации процессов формирования и сохранения наций-­государств, процессов, которые невозможно свести к локальным взаимодействиям через культурные границы… Изучение этнических групп и границ означает не только изучение ситуационных стратегий, но и формирование этнонациональных идеологий вместе с чувствами и действиями, которые их сопровождают» (Там же).

Именно в связи с этой поправкой теории социального конструктивизма и появившейся тогда же концепцией Б. Андерсона о нации

68

как «воображаемом сообществе», мною– с начала директорства в Институте этнографии АН СССР в 1989 г.– были предприняты усилия по критике «теории этноса» и модернизации отечественной этнологии, включая ее наименование, предмет и статус. Позднее родилось и название книги– «Реквием по этносу», под которым имелась в виду, конечно, теория, а не сама этническая реальность (Тишков 2003a). Здесь нет смысла освещать позднесоветский период вразвитии этнографической науки, о нем написано достаточно (Соколовский 2003: 136–159; Тишков 2002: 3–18; 2003б: 3–23; Тишков, Пивнева 2010: 3–21), упомянем лишь еще одну точку отсчета нашего обзора.

Тридцать пять лет назад в журнале «Советская этнография» была опубликована моя статья «О новых подходах в теории и практике межнациональных отношений» (Тишков 1989а), в которой высказывался ряд ревизионистских положений: используемый советской этнографией в отношении населения страны и мира категориальный арсенал неадекватен и политизирован; концепция этноса уязвима и не отражает сложность этнической реальности как в историческом аспекте, так и в современном; понимание «национальной государственности» как формы самоопределения этнонации нереализуемо и конфликтогенно, а для полиэтничного государства такая политика нациестроительства представляет серьезный риск. Но самой важной, в плане назревших перемен, для меня тогда была проблема преодоления дисциплинарного кризиса, о чем я писал и в статье «Советская этнография: преодоление кризиса» (Тиш-

ков 1992: 5–19; Tishkov 1992: 371–394), и в реплике с более жестким названием «Это больше, чем кризис, это отсутствие самой дисцип­ лины» (Tishkov 1994: 87–92).

Тогдашняя ситуация, вызванная моей позицией в отношении таких базовых категорий нашей науки, как этнос и нация, была совсем не простой и вызывала многие напряжения, которые только сегодня поддаются более спокойному анализу историков науки. Здесь уместно напомнить, что писал С. В. Соколовский о труднопреодолимой предопределенности позиций любого автора, когда речь идет об оценке состояния дисциплины:

«И либо время сегодня нервное, либо зола давних схваток пока не остыла, но так получается, что непредвзятые попытки описать ситуацию дисциплины вне ангажированного позиционирования самого автора, это положение представляющего, у нас практически не встречаются» (Соколовский 2014: 144).

Подозреваю, что мне также не удастся быть беспристрастным в силу глубокой вовлеченности в дела отечественной этнологии/ антропологии, но я пытаюсь это сделать.

Новое рождение дисциплины или рождение новой дисциплины?

В конце 1980 х годов мне не хватило кругозора и единомыш - ленников, чтобы вести речь о нашей науке как о социокультур-

69

ной антропологии, но задача восстановить репрессированную

в1930 х годах отечественную этнологию была сформулирована вполне определенно. Предложенное переименование Института этнографии АН СССР вызвало дискуссии и возражения своего рода традиционалистов (против выступили А. И. Першиц, В. И. Басилов, В. В. Пименов), а В. П. Алексеев предложил ограничиться в новом названии только этнологией. «Антропологию я буду развивать у себя в Институте археологии», – сказал он мне. «Но я бы скорее оставил в названии слово “антропология”, а не “этнология”», – ответил я. В конечном итоге В. П. Алексеев как член Президиума РАН поддержал новое название – «Институт этнологии и антропологии», и в 1990 г. Президиум РАН утвердил его. Это был важный шаг в развитии нашей науки в канун рождения новой страны – Российской Федерации.

Именно с этого момента начался трудный этап утверждения нового названия и становления нового понимания дисциплины. О завершении его свидетельствует в том числе и переименование четыре года назад нашей национальной профессиональной организации

в«Ассоциацию антропологов и этнологов России». Напомню, что созданное в 1993 г. сообщество первоначально получило более привычное для тогдашних российских этнографов и физических антропологов название: «Ассоциация этнографов и антропологов России». А сегодня сама ассоциация– это уже радикально новое сообщество профессионалов. Если первый ее конгресс в Рязани в 1993 г. собрал всего 80 участников, то на трех последних конгрессах антропологов и этнологов России их было уже около одной тысячи.

Программы последних конгрессов убедительно свидетельствуют о том, что за четверть века произошло становление нашей науки

вее современных предметно-­проблемных границах и во многом утвердилась общедисциплинарная идентичность именно как антропологов, этнологов. Радикально изменились предмет и интересы, а также методология и язык современной науки. Менее половины представленных докладов условно могут быть отнесены к этнологии, остальные – к разным направлениям социальной, культурной и физической (биологической) антропологии.

Произошли существенные изменения в цеховой основе дисцип­ лины – полевых исследованиях на базе этнографического метода. Нет больше коллективных этнографических экспедиций, которые породили свой профессиональный этос и даже фольклор, не говоря уже о преимущественно летнем характере групповых полевых выездов. Последними, пожалуй, были групповые выезды сотрудников отдела русского народа, изучавших русских Рязанского края (Русские Рязанского края… 2009). Этнография как таковая осталась,

70