Тишков, Очерки  теории  этничности, 2025

Таблица 2 (окончание)

*Языки, находящиеся под угрозой исчезновения.

Аварское и даргинское доминирование в Дагестане проявляется и в том, что группы аваро-андо-цезских и лезгиноязычных народов включаются в качестве этнографических групп в состав аварцев или даргинцев. На протяжении нескольких советских переписей представители этих малых народов перезаписывались местными организаторами переписей или же люди сами называли себя аварцами или даргинцами, как бы отказываясь от своей малой группы (На пути к переписи 2003). Судя по двум постсоветским переписям, такая практика сохраняется в арсенале местной политики. Возьмем, к примеру, арчинцев, язык которых принадлежит к лезгинской языковой группе. В первой советской переписи 1926 г. было зафиксировано 863 представителя этой национальности, затем арчинцы исчезли. В 2002 г. арчинцами назвали себя 89 человек, в 2010 г. – 12 человек (причем проживающих за пределами Дагестана). Между тем, по данным дагестанских этнографов, численность арчинцев составляет около 5 тыс. человек (Тишков, Кисриев 2008: 283). Становится понятным, почему почти 1 тыс. дагестанцев в 2010 г. показала знание арчинского языка.

201

Конечно, необходимы меры по сохранению этого языка, в частности преподавание его в начальных классах школ в селах проживания арчинцев. Но следует также учитывать, что в условиях длительного совместного проживания и доминирующего в респуб­ лике аварского языка арчинцы подверглись языковой аваризации. Многие из них владеют аварским или даже перешли на аварский либо на русский язык. Иными словами, знающие свой этнический язык арчинцы являются трехъязычными, а утратившие его – двуязычными. Сложным является и их самосознание: в этническом плане арчинское и аварское, в региональном – они считают себя дагестанцами, в общегражданском– россиянами.

Еще один малый дагестанский народ андийской группы– багвалинцы (или багулалы). По переписи 1926 г. их было 3054 человека, переписи 2002 г.– 40 и переписи 2010 г.– 5 человек (и опять за пределами Дагестана). Но последняя перепись показала, что знают этот этнический язык почти 1,5 тыс. дагестанцев. Ясно, что это автохтонные носители, а не выучившие язык ради любопытства некие чужаки. Следовательно, жив иязык, исоответствующая этническая общность. Багулалы повсеместно владеют и пользуются русским языком и, возможно, почти все предпочли назваться в переписи аварцами, если только над ними не было совершено некое административное насилие или идеологическое воздействие. Багулалы не являются «статусным» народом в республике, и в местных условиях всякое продвижение по жизни по этой причине может столкнуться струдностями.

Втаблице нет данных о носителях кайтагского языка, а относительно числа самих кайтагцев приводится цифра 7 человек, хотя, по этнографическим и лингвистическим источникам, их число может достигать 25 тыс. (Тишков, Кисриев 2008). Почему нет сведений

очисле владеющих этим языком – вопрос к статистическим органам республики. Кайтагцы и их язык не могли просто так исчезнуть с мировой карты. Необъяснимы приведенные в таблице данные, касающиеся чамалалов, компактно проживающих в Цумадинском районе Дагестана и в других районах республики, а также в Чечне. Специалисты считают, что численность этого народа составляет около 10 тыс., в том числе 7 тыс. проживают в Дагестане и 2 тыс.

в Чечне (Тишков, Кисриев 2008: 222).

Впереписи 2010 г. 19,5 тыс. человек указали, что владеют чамалинским языком. Почему только 24 человека назвали себя чамалинцами – вопрос скорее не для научного анализа, а для анализа процедуры переписи. Аналогичная картина с хваршинами, народом цезской группы, численность которого, по оценкам этнографов, около 2,5 тыс. человек (Тишков, Кисриев 2008: 273), а в переписи указаны 527 человек и 1737 человек, владеющих хваршинским языком.

202

Если представителей этой группы в реальности насчитывается хотя бы 2–3 тыс. и половина их знает свой этнический язык, то считать этот народ и его язык вымирающими опрометчиво. В переписи не указано число знающих тиндинский язык, хотя, по оценкам специалистов, число тиндалов (тиндинцев)– 8–10 тыс. (Тишков, Кисриев 2008: 214).

Налицо явное занижение численности тиндалов (635 человек), проживающих в основном в Цумадинском районе Дагестана. Таким образом, уникальная этническая и языковая мозаика Дагестана отягощена политическими установками и стремлением свести население к официально установленным 14 местным нациям, между ними и делятся властные позиции, престижные места и некоторые другие ресурсы. Происходят аваризация и даргинизация почти 20 народов, для которых затруднено признание в качестве самостоятельных общностей! Этот процесс зашел далеко, но в языковой сфере предпочтительней остается трехъязычие: местный этнический язык (его еще называют «сельским»), аварский или даргинский (последний для кайтагцев и кубачинцев) и русский язык как самый распространенный.

Если вести речь о языках Дагестана, действительно находящихся под угрозой исчезновения, то это ахвахский, ботлихский, годоберинский, гинухский, кайтагский, каратинский, кубачинский, тиндальский. Носители остальных малых языков исчисляются сотнями и даже тысячами, и к категории исчезающих их языки отнесены быть не могут. Что касается 14 крупных народов Дагестана, которые пребывают вместе со своими языками в официальном статусе, можно говорить только о поддержке и развитии их языков, о гармоничном сочетании обучения и пользования ими наряду с общегосударственным русским языком.

Особая история – с малочисленными народами Севера и Сибири, которые, в отличие от малых народов Дагестана, имеют особый правовой статус, закрепленный федеральным законом «О государственной поддержке коренных малочисленных народов Российской Федерации». Следует признать, что около 20 языков этой группы находятся в критической ситуации из-за малочисленности носителей языка и их преклонного возраста. К таким языкам только условно можно отнести алеутский (45 носителей), ибо этот язык знают еще около 450 алеутов США, где после принятия в начале 1970 х годов законов о правах аляскинских аборигенов введено двуязычное школьное обучение, водский (68 человек, знающих язык), ижорский (123), камчадальский/ительменский (82), керекский (10 знающих при наличии 4 кереков), кетский (213), нганасанский (125), орокский (47), орочский (8), тофаларский (93), тубаларский (229), удэгейский (103), ульчский (154), чулымский (44), энский (43),

203

юкагирский (370). Таким образом, 15 языков малочисленных народов Севера и Сибири пребывают в опасности, то есть состоянии возможного исчезновения, но зачислять все языки этой группы российских народов в категорию исчезающих было бы ошибкой.

Каждая национальная (страновая) ситуация различается степенью распространения и использования языков, а также государственной политикой, которая проводится по отношению к языкам. В Российской Федерации с ее многообразием языков накоплен уникальный опыт «языкового строительства» в советский период

иналицо постсоветские правовые и другие инициативы по признанию и поддержке больших и малых языков. И все таки,когда можно говорить о языке нации не только как о государственном языке, но и как о языке всеобщего знания и общения? Такая постановка вопроса в отношении русского языка в России вполне правомерна, чего, кстати, нельзя сказать о многих других странах с культурно сложным составом населения. Согласно переписи 2010 г., в России 99,4% постоянного населения владеют русским языком. Это свидетельствует о высокой степени ассимиляции в пользу русского языка

и(или) о распространении двуязычия среди нерусских.

ВРоссии доминирующим всегда был и остается русский язык.

Многоэтничный российский народ способен общаться на одном языке, и это можно назвать языковым единством российской нации, а русский язык – языком нации или национальным языком. Во многих случаях это не просто владение русским языком, а полный или частичный переход на русский язык как второй родной или как единственный родной. Это важно знать и признавать как норму, а не как аномалию.

Литература

Алимова 2002 – Алимова Б. М. Кайтаги // Народы Дагестана. М.: Наука, 2002. С. 321–334.

Алпатов 2005 – Алпатов В. М. Что делать с малыми языками? Пленарный доклад на круглом столе «Языки народов Сибири, находящиеся под угрозой исчезновения». 27–28 октября, 2005 г., Москва. http://lingsib.iea.ras.ru/ru/round_table/ plenary_session.shtml

Аманжолова 2010 – Аманжолова Д. А. Форматирование советскости. Национальные меньшинства в этнополитическом ландшафте СССР. М.: Собрание, 2010.

Арутюнян 1999– Арутюнян Ю. В. Постсоветские нации. М.: Флинта, 1999. Вахтин 2001 – Вахтин Н. Б. Языки народов Севера в ХХ веке. Очерки языко-

вого сдвига. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001.

Губогло 1979– Губогло М. Н. Национально-­русское двуязычие. М.: Наука, 1979. Губогло 1994 – Губогло М. Н. Мобилизованный лингвицизм. М.: ИЭА РАН,

1994.

Губогло 1998 – Губогло М. Н. Языки этнической мобилизации. М.: Языки славянской культуры, 1998.

Ибрагимов, Зачесов 1990 – Ибрагимов Г. Х., Зачесов К. Я. О понятии «родной язык» // Русский язык в национальной школе. 1990. № 8. С. 8–12.

204

Исламшина 1996 – Исламшина Т. Г. Этнические ценности полиэтничного общества. Социологический очерк. Казань: Казанский государственный технический университет, 1996.

Кадио 2010– Кадио Ж. Лаборатория империи: Россия/СССР. 1860–1940 / Пер. с франц. Э. Кустовой. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Козлов 1995 – Козлов В. И. Язык: Этнические и этносоциальные категории. Свод этнографических понятий и терминов / Отв. ред. В. И. Козлов. Вып. 6. М.: Наука, 1995.

Козьмин 1916– Козьмин Н. Н. К вопросу о «вымирании» инородцев // Сибирские записки. 1916. № 2. С. 99–108.

Красовицкая 2011 – Красовицкая Т. Ю. Модернизация российского образовательного пространства. От Столыпина к Сталину. М.: Новый хронограф, 2011.

Мамардашвили 1992– Мамардашвили М. Законы инаконемыслия // Здесь и теперь. 1992. № 1. С. 85–93.

Мартин 2011 – Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР. 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011.

На пути к переписи 2003 – На пути к переписи / Под ред. В. А. Тишкова. М.: ОАО «Авиаиздат», 2003.

Никонов 2015– Никонов В. А. Современный мир и его истоки. М.: Изд-во МГУ, 2015.

Новые этнические группы… 2009– Новые этнические группы в России. Пути гражданской интеграции / Под ред. В. В. Степанова, В. А. Тишкова. М.: Наука, 2009.

Патканов 1911– Патканов С. К. О приросте инородческого населения Сибири. Статистические материалы для освещения вопроса о вымирании первобытных племен. СПб.: Издание Императорской Академии наук, 1911.

Пивнева 2006– Пивнева Е. А. Проблема вымирания коренных народов Севера: мифы и реальность // Этнодемографические процессы на Севере Евразии. Вып. 3. Ч. 3. М.; Сыктывкар, 2006. С. 31–40.

Российское государство… 2012 – Российское государство от истоков до XIX века: территория и власть / Под ред. Ю. А. Петрова. М.: РОССПЭН, 2012.

Русский язык в России и странах СНГ / Под ред. А. П. Деревянко, А. Б. Куделина, В. А. Тишкова. М.: Наука, 2007.

Рычков 1923 – Рычков К. К вопросу о вымирании северных народностей Сибири // Сибирские огни. 1923. № 1–2. С. 182–192.

Современные этнические процессы… 1975– Современные этнические процессы в СССР / Под ред. Ю. В. Бромлея. М.: Наука, 1975.

Степанов 1990 – Степанов Г. В. Национальный язык // Лингвистический энциклопедический словарь. М.: СЭ, 1990. С. 325–326.

Тавадов 2011– Тавадов Г. Т. Этнология. Современный словарь-­справочник. М., 2011.

Тишков 1977 – Тишков В. А. Политика двуязычия в Канаде // Расы и народы: ежегодник. М.: Наука, 1977. С. 207–224.

Тишков 2001– Тишков В. А. Общество в вооруженном конфликте. Этнография чеченской вой­ны. М.: Наука, 2001.

Тишков 2013– Тишков В. А. Российский народ: история и смысл национального самосознания. М.: Наука, 2013.

Тишков, Кисриев 2008– Тишков В. А., Кисриев Э. Ф. Множественные идентичности между теорией и политикой (пример Дагестана) // Этнические категории и статистика: дебаты в России и во Франции / Под ред. Е. И. Филипповой. М.: ФГНУ «Росинформагротех», 2008. С. 93–124.

Тощенко 2003– Тощенко Ж. Т. Этнократия. История и современность (Социологическое очерки). М.: РОССПЭН, 2003.

205

Глава 8 *

ЯЗЫКОВАЯ СИТУАЦИЯ И ЯЗЫКОВАЯ ПОЛИТИКА В РОССИИ

Введение

Становится все очевиднее, что многие прогнозы социолингвистов и антропологов о скором вымирании большинства существующих в мире языков под воздействием глобализации оказываются ошибочными. Скорее профилактической по своему воздействию и политически мотивированной была и остается возглавляемая ЮНЕСКО масштабная кампания в защиту «находящихся в опасности» языков (см.: Атлас мировых языков 2001). К этому же разряду можно отнести и ряд международных деклараций и программ, среди которых наиболее значимой является Европейская хартия региональных языков и языков национальных меньшинств (Европейская хартия 2012). Наши исследования показывают, что современные нации становятся все больше культурно-­сложными сообществами, а их языковое многообразие не уменьшается, а даже увеличивается. Нет убедительных данных и о том, что общее число языков в мире катастрофически уменьшается, а на территории бывшего СССР (прежде всего в Российской Федерации) языковая номенклатура и жизненность языков (использование языков, языковые компетентность и лояльность) имеют далеко не отрицательную динамику (Культурная слож-

ность… 2016; Решение национально-­языковых вопросов… 2017; Этническое и религиозное многообразие… 2018). Все это актуа-

лизирует потребность в анализе языковых ситуаций.

Язык представляет собой многоаспектный социально-­ исторический феномен, а языковое взаимодействие – это сложнейшая практическая деятельность, которая протекает в собственном габитусе и одновременно взаимодействует с несколькими «полями власти». Язык – это власть, которая реализуется не столько через прямое насилие, сколько через предписания (индоктринацию): семейные установки, систему образования, медиа, научно-­ бюрократические классификации, языковую политику, включая правовые нормы (Бурдье 2005; Scwartz 1998; Myles 2010).

В зарубежной литературе имеются многочисленные исследования языковой политики и политики языка в разных регионах

* Дополненный вариант статьи:Тишков В. А. Языковая ситуация иязыковая политика в России (ревизия категорий и практик) // Полис. 2019. № 3. С. 127–144.

207

и странах (Laitin 1998; Gorenburg 2003; Grenoble 2003; Hirsch 2005;

Chevalier 2005; Gorham 2014). Что касается российской ситуации после распада СССР, то здесь, несмотря на некоторые устаревшие подходы, ведущие позиции занимают отечественные социолингвисты и антропологи. Из последних публикаций отметим энциклопедическое издание, подготовленное в Институте языкознания РАН (Язык и общество… 2016), а также другие коллективные издания

(Языковая политика в контексте… 2015; Решение национально-­ языковых вопросов… 2017; Языковая политика, конфликты и согласие 2017; Языковое единство… 2018).

Вполитологии тема языковой политики освещена более скромно, если не считать разрабатываемые проблемы языка политики

итак называемой политической лингвистики.

Вцентре моего анализа находится современная российская ситуация и отечественный опыт языковой политики, к которой я и мои коллеги обращались неоднократно с середины 1990 х годов

(Губогло 1998; Европейская хартия… 2012; Тишков 2013; Этническое и религиозное многообразие… 2018; Смерть языка… 2020).

В последние годы одним из центральных в общественном дискурсе оказался вопрос о родных языках и языковых правах в сфере образования. Интенсивные дебаты вокруг языка расширили поле языковой политики. Обычно под этим имеется в виду совокупность принципов, практик и институтов по решению языковых проблем в государстве и обществе. Аналогами этого понятия являются широко используемые термины «языковое планирование» или «языковое строительство». Однако некоторые авторы считают такую трактовку редукцией, игнорирующей практики и действия других акторов в поле языковой политики. Как пишут С. В. Соколовский и Е. И. Филиппова,

«любая инициированная правительством или национальной элитой языковая реформа поляризует мнения граждан, которых невозможно рассматривать лишь как пассивных реципиентов этой реформы: она не будет иметь успеха без поддержки населения и, таким образом, даже следование ее целям и принципам, не говоря уже о противодействии и протестах, должно рассматриваться тоже как политическое действие, направленное на реализацию конкретной стратегии языкового планирования» (Языковая политика, конфликты и согласие 2017: 5).

Российский и зарубежный опыт показывают, как в обсуждение языковых вопросов вовлекаются самые разные сообщества (образовательные, научные, городские, сельские, диаспорные), институты гражданского общества (профессиональные ассоциации, медиа, этнокультурные организации и объединения и т. д.). Поэтому резонно включать в понятие языковой политики «не только макроуровни международной и государственной политики в области языка, но

208

также и мезо- (цели, программы, действия региональных элит) и микроуровень (локальные или низовые стратегии носителей языка, способных не только поддерживать или отвергать инициативы, исходящие из двух выше названных уровней, но и реализовывать собственные)» (Там же: 6).

Такое обозначение языковой политики фактически утвердилось в мировой науке. Международная конференция, организованная Институтом языкознания РАН, также продемонстрировала широкий спектр подходов российских исследователей к этой теме (Языковое единство… 2018).

Наиболее существенную проблему я вижу в теоретико-­ гносеологических подходах и в той базовой терминологии, которая досталась нам от периода советского «национально-­ государственного строительства». Пересмотр или корректировка некоторых базовых категорий и сопутствующих им практик предлагается ниже.

Языковые категории и их ревизия

Применительно к отдельной личности выбор языка и языковое поведение отличаются рациональными мотивами индивида, хотя изначально они, конечно, во многом определяются условиями семейной и общественной среды, а среди последних факторов большую роль играют ценностные и политико-­правовые предписания. Рациональность и среда связаны неразрывно, но на разных жизненных этапах их воздействия различны. Обычно человек усваивает свой первый выученный в детстве язык от родителей, чаше всего – от матери, и поэтому этот язык, если его знание сохраняется,

называют материнским языком (langue maternelle, mother tongue).

В большинстве случаев этот язык остается для человека основным языком знания и общения на всю его жизнь. Именно этот основной

(или первый) язык и считается родным языком, если вообще такая категория анализа и практики используется в том или ином обществе и в научной среде.

Международная языковая статистика и управленцы-­регуляторы большинства стран, где проводятся переписи населения, не пользуются понятием «родной язык» в силу его многозначности и эмоцио­ нальной ангажированности. Существенные сомнения в отношении этой категории высказывают и некоторые российские ученые (Алпатов 2000), которые я разделяю. В зарубежной научной среде эта категория используется чаще всего при описании языковой ситуации среди аборигенного населения стран Америки. Но в этих же странах и в англоязычной научной периодике известен журнал «Первый язык» (First Language), издающийся с 1980 года.

209

Российские социолингвисты признают многозначность данной категории. Социолингвистический словарь и энциклопедия приводят четыре значения «родной язык»: материнский язык («язык колыбели»); этнический язык (язык национальности независимо от владения); функционально первый язык (основной язык знания и пользования); то же, что и этнический (как язык любого народа РФ, кроме русского). Последняя трактовка представляется абсурдной, хотя и была в обиходной практике и даже в научном языке до самого последнего времени (например, выражение «школы

сродным языком обучения и школы с русским языком обучения»). Вступивший в силу с 1 сентября 2018 г. Федеральный закон № 273 «Об образовании в Российской Федерации» частично исправил эту ситуацию, признав за русским языком право также считаться «родным языком». Но из текста федерального правового акта следует, что это относится только к ученикам русской национальности, ибо используется концепт «язык народа»! Пункт 4 статьи 14 закона изложен следующим образом:

«Граждане Российской Федерации имеют право на получение дошкольного, начального общего и основного общего образования на родном языке из числа языков народов Российской Федерации, а также право на изучение родного языка из числа языков народов Российской Федерации, в том числе русского языка как родного языка, в пределах возможностей, предоставляемых системой образования, в порядке, установленном законодательством об образовании… Преподавание и изучение родного языка из числа языков народов Российской Федерации, в том числе русского языка как родного языка, в рамках имеющих государственную аккредитацию образовательных программ осуществляются в соответствии

сфедеральными государственными образовательными стандартами».

Как представляется, размытость формулировок закона приводит

камбивалентной политике. Во-первых, не понятно само выражение «языки народов Российской Федерации». Видимо, чтобы отсеять «западные» языки или языки других стран. Однако напомним, что среди 193 российских народов значатся американцы, британцы, немцы, испанцы, итальянцы, французы, чехи, японцы и еще пара десятков подобных им «народов России». В этом же списке российских национальностей азербайджанцы, армяне, белорусы, грузины, украинцы и другие, составляющие одновременно основное население других стран бывшего СССР. Причем некоторые из них – это автохтонное население России, и они никак не могут быть отнесены

кгруппам иммигрантского происхождения. Добавим к названным российским автохтонам еще и болгар, греков, казахов, туркмен, поляков и других, живущих в России столетиями. Попытки разделить россиян на категории «коренных» и «некоренных» несостоятельны еще и по причине конституционного равенства граждан страны.

210