derzanie_duha

тельных представлениях, дать в своей речи вполне представимый образ излагаемого вопро­ са. Этому способствует разумное актерство, ра­ зумная изобразительность. Без этого нам не обойтись. Ведь задача — живо нести живую мысль, в противном случае можно было бы про­ сто прочитывать с кафедры учебник или статью, как это делают многие. Но поскольку педаго­ гика есть прежде всего живое общение, непос­ редственное взаимодействие с конкретной ауди­ торией, постольку необходимо вырабатывать в себе навыки творческого слияния с нею. Только так! Лишь тогда профессор пробудит сознание слушателя, вызовет в нем отклик, когда сумеет показать биение научной мысли, вызовет сопе­ реживание, вовлечет в свои раздумья о предме­ те. Если же у человека нет способностей к та­ кому показу науки, если он сух или, наоборот, слишком витийствует, тогда ему лучше было бы не браться за это дело. Пожалуй, повторюсь, еще раз сказав: лектор — это творческая лич­ ность на кафедре, представляющая в своей речи динамику научной истины в ее становлении, в поиске. Его слово есть образное преподнесение и раскрытие той или иной темы. В своих пуб­ личных выступлениях я допускаю самую ши­ рокую палитру интонационных выделений смыс­ ла произносимого. Ведь и шепот активизирует внимание. Этим приемом вы проявляете искус­ ство владения материалом и аудиторией.

—Вы сказали сейчас о том, что надо слу­ шателей воспринимать конкретно. Как это по­ нимать?

—Нужно всегда четко представлять, с кем вам предстоит встречаться. Я пережил множе­ ство неудач, пока не понял важность этого мо-

351

мента. Ведь у аудитории могут быть разные возможности восприятия. Одно дело, когда пе­ ред тобой, к примеру, студенты, и совсем иначе себя ведешь, если встречаешься с людьми, толь­ ко-только завершившими рабочую смену. Один подход нужен к старшеклассникам, и совсем иной — на беседе с воинами в ленинской ком­ нате. Построение лекции, ее стилистика долж­ ны учитывать особенности твоих собеседников. Но, увы, не все желают с этим считаться. Я всегда возражал против таких горе-пропаган­ дистов, ибо они наносят вред важному и полез­ ному делу, утомляют и раздражают слушате­ лей. Все это я говорю тебе на основе личного опыта. Когда был моложе, частенько выступал как лектор-пропагандист. Вовлекал в эту нуж­ ную работу товарищей. И всегда стремился из­ бежать профанации, чтобы не было лекций для отчетности. Это — минус для науки, минус для общественной работы, минус просветительству. «Нет,— настаивал я,— этого человека нельзя направлять на фабрику. Он провалит все, ни­ чего не скажет ни себе, ни людям». Доходило до крупных ссор и обид. Случалось после таких вот баталий самому идти вместо запланирован­ ного коллеги, отвергнутого в процессе обсужде­ ния кандидатур. Но нельзя же допускать про­ фанации? Нет! В рабочем общежитии тем более нельзя говорить ни суконным, ни псевдонауч­ ным языком. Слово должно литься свободно, зримо, привлекательно. Оно должно быть близ­ ко и понятно человеку.

—Из таких вот ваших признаний мне ста­ ло ясно, почему вы стремитесь внести разговор­ ную интонацию даже в свои книги...

—Разговорная речь — наш неиссякаемый

352

золотой запас. Это надо понимать, ценить, этим нужно умело пользоваться. Жаль, что мои книжные редакторы охотятся за разговорными словечками и оборотами, искореняют их как сорняки. Не понимают! Ведь популярно, беллетристично изложенный предмет не становится от этого менее научным. В этом мне приходи­ лось убеждаться тысячи раз, когда я выступал

всамых различных аудиториях.

—И все же,— пытаюсь я спорить с профес­ сором,— разговорная интонация более приемле­ ма для узкого круга, когда слушателей не­ много...

—Не согласен. Когда передо мной пятьшесть человек, я скорее буду говорить строго научно и логически обработанно. В таком слу­ чае я вправе рассчитывать на обостренное вни­ мание слушателей, требовать от них интенсив­ ного напряжения мысли. Но чем больше ау­ дитория, тем более меня тянет на разговор. Хочется выразить и то, и это. На язык навора­ чиваются как бы сами собой метафоры, срав­ нения. Вместе с аудиторией растет и разго­ ворность.

Однажды в разговоре с Алексеем Федоро­ вичем я заметил, что считаю за эталон его вы­ ступления.

—В этом имеется доля преувеличения,— отозвался профессор.— У меня есть подлинный пример пропагандиста-трибуна, которым не пе­ рестаю восхищаться.

—Кто же он? — спросил я.— Кажется, вы его мне никогда не называли.

—Да и без меня ты слышал о нем,— улыб­ нулся Лосев.— Анатолий Васильевич Луначар­ ский. Только вы все, молодые, о нем слышали,

353

а я неоднократно слушал этого удивительного человека. Замечательный оратор, проникновен­ ный лектор, яркий пропагандист. Каждое его выступление становилось событием для меня. Я не только впитывал его речь, приемы пост­ роения фразы. Я вдохновлялся им. Его вступи­ тельное слово перед одним из скрябинских концертов стало для меня не меньшим потря­ сением, чем сама «Поэма экстаза» Скрябина. Он говорил о том, что композитор изобразил и предвосхитил в своем произведении тот миро­ вой катаклизм, что свершился на наших глазах. Выступление Анатолия Васильевича Луначар­ ского состоялось в Большом театре перед ты­ сячной публикой. Но это его не смутило, не растворило его слово. У меня было такое сос­ тояние, словно все сказанное обращено лично ко мне. Впечатление оказалось настолько силь­ ным, настолько меня зажгло, что, вернувшись домой, я тут же начал писать статью о Скря­ бине. Состояние восторженности и пафоса я сохранил надолго. Этот пример для меня — лишнее подтверждение того, как много может слово.

Воспоминание это дает нам в свою очередь повод обратиться к времени, когда формиро­ валось мировоззрение ученого. Сложное, пере­ ломное, отмеченное большими социальными сдвигами, оно не могло не отразиться на его взглядах. Его трактовка музыки, например, всегда воспринимавшейся им как «философское откровение», приобретает новое качество. В сво­ их публичных лекциях о музыке (а он часто выступал с ними в первые послереволюционные годы) он неизменно подчеркивал созвучные ре­ волюции стороны творчества Бетховена, Скря-

354

бина. Как писал он впоследствии, в звуках му­ зыки Скрябина им улавливалось предчувствие «революции, в мировом пожаре которой ликую­ ще рождается новое общество» '.

Новая социальная действительность, а за­ тем и знакомство с марксистской диалектикой повлияли и на философские взгляды А. Ф. Ло­ сева. Он окончил университет, будучи сторон­ ником идей Платона и неоплатоников. Правда, уже тогда он был далек от университетского академизма и формализма. А в его еще идеа­ листических работах 20-х годов на переднем плане стоит диалектика, живое ощущение диа­ лектического развития мира. Вот свидетельство этому — отзыв писателя М. М. Пришвина о кни­ ге Лосева «Античный космос и современная наука» (запись в дневнике от 31 марта 1929 г.): «Нашел книжку на поддержку себе... Это поход против формальной логики и натурализма. Мно­ гое мне станет понятным в себе самом, если я сумею представить себе античный космос и со­ поставить его с современным научным. Имея то и другое в виду, интересно явиться к «запе­ чатленному лику» своего родного народа»2. Большой интерес вызвали у ученого выход в свет русского перевода «Диалектики природы» Ф. Энгельса, а затем и публикация «Философ­ ских тетрадей» В. И. Ленина. Обращение к марксистско-ленинской методологии усилило социально-историческую сторону его философ­ ских взглядов.

Творческая судьба А. Ф. Лосева преподно­ сит нам уроки подлинной нравственности, за-

1 См. настоящее издание, с. 260.

2 Пришвин М. U. Собр. соч. В 8 т. М., 1986, т. 8 с. 205.

355

ставляет строже заглянуть в себя, многое пере­ осмыслить.

Рано начав исследовательскую деятельность, имея в 30 лет с небольшим девять книг, он вдруг замолчал почти на два десятилетия. По­ чему? Как-то я спросил его об этом. Он бросил с усмешкой: «Думал».

Энциклопедическая широта, творческие до­ стижения этого человека рождают представле­ ние об исключительности. Довольно часто мне приходилось слышать: ведь это Лосев! Он — уникум. А мы — люди рядовые. И как бы в подтексте таких полувосторженных, полудосад­ ливых восклицаний — видимо, в оправдание собственной лени — возникало мнение о не­ обыкновенных возможностях, заложенных в нем. Дескать, мы, «простые смертные», их ли­ шены.

Размышляя над судьбой Алексея Федорови­ ча, я пришел к совершенно противоположному суждению. Его творческие победы — результат обыкновенной жизни обычного человека. Прав­ да, жизни, наполненной разнообразными инте­ ресами и неустанным радостным созидатель­ ным трудом. Он не потратил ни минуты на­ прасно. Вот почему, думается мне, разговор с Лосевым стоит вести все же пе о книгах, им написанных,— их можно прочитать,— а о самом главном: как он себя искал и... нашел.

Когда говоришь с Лосевым о детстве, учебе, сразу убеждаешься, что свой твердый характер он не получил в наследство или в подарок, а выковал в неутомимом искательстве. Условия, в которых развивался и растил себя Лосев, бы­ ли весьма заурядными. Он формировался в ат­ мосфере небольшого провинциального городка,

356

причем жил, как теперь говорят, в неполной семье. Вот что он вспоминает:

— Видишь ли, вырос я в безотцовщине. В моем отце настолько сильно проявилась страсть натуры, что он не мог жить, как все, как принято. Увлечение скрипкой сделало его музыкантом, но привело к тому, что он оставил семью, дом, уважаемое дело... Он полностью от­ дался богеме, которая поглотила его. Стал дири­ жером одного из местных оркестриков. Так что единственное наследство, перешедшее ко мне,— привязанность к музыке. Она проявилась у меня столь же пылко. Еще мальчиком, услышав концертное выступление девятилетней скри­ пачки-вундеркинда, я потребовал себе инстру­ мент и занялся его освоением упорно и само­ забвенно. Параллельно с гимназией стал посе­ щать музыкальные классы, так что получил среднее образование и здесь...

Увлечение музыкой осталось у него на всю жизнь. Оно отразилось и в педагогической, и в исследовательской деятельности. Долгое вре­ мя он преподавал в Московской консерватории, выпустил ряд книг по музыкальной культуре, эстетике.

— Мною занималась мама. Все свои силы и возможности она отдала тому, чтобы развить меня и учить. И я ей глубоко благодарен. Она заложила во мне первые понятия чести, поря­ дочности, ответственности.

О матери Алексей Федорович всегда гово­ рит охотно, с величайшей нежностью. Она в самом деле дала ему многое, все, что могла. Когда потребовалось, она продала небогатое имущество, чтобы обеспечить учебу сына в Москве, в университете.

357

— Огромное воздействие на меня оказали учителя. Сразу тебе скажу, значительно боль­ шее, чем вузовские профессора. На то есть свои резоны. Я попал в университет в годы реакции, установившейся после разгрома царизмом пер­ вой русской революции. В ту пору не могло быть тех братских отношений, о которых мы знали по книгам, ни между студентами, ни тем паче между учащимися и их наставниками. Мы проходили холодную, академическую выучку. Суди сам. Идешь на лекцию, а у входа в ауди­ торию тебя приветствуют: «Ваш билет!» И ка­ кой-нибудь записной фискал внимательно сли­ чает тебя с головы до пят с твоей фотографией. Зато совсем иные воспоминания остались о школьной поре. У нас в гимназии были замеча­ тельные педагоги. Тут прежде всего хочу на­ звать любимого учителя, преподававшего древ­ ние языки,— Иосифа Антоновича Микша. Это он раздул во мне прометеевский огонек, вызвал интерес к античности. Не только на меня од­ ного он оказал определяющее влияние — все ученики занимались у него с огромным рве­ нием.

Но разговор об учителях тоже еще лишь часть темы о воспитании. А. Ф. Лосев утверждает:

—Меня воспитал театр! Став старшеклас­ сником, я по восемь раз в неделю ходил в го­ родской театр.

—Вы, должно быть, оговорились, хотели сказать: восемь раз в месяц?

—Ты еще скажи — в год! — восклицает он.— Как сказал, так и было. В воскресенье-то

япосещал спектакли днем и вечером. А так ежедневно бегал. На протяжении трех лет про­ смотрел весь классический репертуар.

358

—Но, простите, насколько знаю, тогда уче­ ников ограничивали, полагалось иметь разреше­ ние инспектора...

—А у меня оно — как у человека, отлично учившегося,— имелось. Это был настоящий те­ атральный запой. Но зато я узнал фактически всех драматургов — от античности до современ­ ности. И среди них Шекспира, Шиллера, Чехо­ ва, Островского почти полностью. Трагедии «Гамлет», «Отелло», «Король Лир», «Макбет»

явидел по многу раз. Сравнив в той или иной роли разных актеров — в те годы театральные труппы каждый сезон обновлялись,— я не толь­ ко составил представление о сущности драма­ тургии, но и постигал мастерство исполнителей, их творческие особенности. Что еще оказалось для меня важным воспитательным моментом? Пожалуй, те записи, которые я заносил после каждого спектакля в дневник. От впечатления сценического я делал шаг к раздумью, к попыт­ кам самостоятельного мышления и оформлению своих наблюдений словом. Театр оказался для меня первым храмом познания науки и искус­ ства. Ему я обязан почти всем.

Заметьте оговорку А. Ф. Лосева: «почти всем». Потому что и это далеко не все, что влияло на него в пору возмужания и развития. Из многих его косвенных суждений для меня стала очевидной еще одна, и очень важная в формировании его личности, побудительная причина. Астрономия! Огромное воздействие на него оказал Фламмарион. Научно-популярные труды французского ученого буквально очаро­ вали мальчика. Даже и сегодня, думая о тех своих звездных фантазиях, он не может скрыть чувства восторга.

359

— Да, меня тогда сильно занимали, даже тревожили иные миры. Это беспокойство в со­ четании с интимным восторгом перед бесконеч­ ной Вселенной, осознание тесной связи земных и космических явлений будоражили сознание. А главное — способствовали стремлению осмыс­ лить действительность. Конечно, это были только робкие попытки, скорее близкие к юно­ шеской рефлексии, чем к научному взгляду. Но здесь важно другое — возникали продолжитель­ ные, напряженные раздумья.

Быть может, эти фламмарионовские повести положили начало его первой личной библиотеке, новому образу жизни — среди книг. Кстати, однажды я спросил: а не скучно ли жить сре­ ди книг?

— Скучно! — подтвердил Лосев.— Ты себя на это не обрекай. Смотри, как я живу. Работа работой, но ведь у меня каждый день народ. И не обязательно по делу. Зато возникает по­ стоянное человеческое напряжение. Для учено­ го опасно выпасть из живой жизни.

В конце лета я навестил А. Ф. Лосева на даче. Кроме меня было еще несколько гостей.

Последний августовский день выдался па редкость теплым, солнечным, безмятежным. Никому не хотелось расходиться по делам, а их в канун 1-го сентября всегда хватает. Кто-то и обмолвился: «Хорошо бы лето продлить еще на месячишко...» Это замечание вызвало общий со­ чувственный вздох. Но Алексей Федорович ото­ звался иначе:

— А я с детских лет привык ждать первое сентября. С самым тревожным и радостным не­ терпением. Да и сейчас, отдав семьдесят лет высшей школе, жду не дождусь того дня и ча-

360