derzanie_duha

же слышнее голоса легендарного поэта Гомера и все подвергающего сомнению спорщика Со­ крата, первого диалектика Платона и одного из последних представителей античной мысли — Плотина.

Чтобы иметь право преподавать по столь широкому профилю гуманитарных дисциплин, ученому всю творческую жизнь приходится учиться самому. И он учится у классиков марк­ сизма-ленинизма, у древних и «новых» авторов, дальних и близких предшественников, даже у тех, с кем встречается сегодня в вузовской аудитории.

И это не эффектный жест, а линия жизни, основанная на уважении к молодым, к идущим вослед. Поэтому-то мы и можем говорить о школе Лосева, которая утверждает нравствен­ ный авторитет бескомпромиссного научного дер­ зания и созидательно пульсирующей, смелой, ищущей мысли.

Давно замечено: кто ясно мыслит, тот ясно излагает. Старая истина при чтении работ Ло­ сева тотчас приходит на ум, обретает реальное подтверждение.

Умение говорить с читателем на понятном ему языке — ценнейшее свойство мышления философа. Оно не только в мастерстве изложе­ ния, изящном владении словом как таковым, но прежде всего в глубоком знании, продуман­ ности автором материала.

Конечно, заметит кто-нибудь, Лосеву легко писать. То, о чем он размышляет на страницах своих произведений, является предметом его забот, творческих переживаний более семиде­ сяти лет.

Действительно, серьезный научный интерес

341

к древним культурам возник у него еще в гим­ назическую пору, в самом начале века... А ко­ гда вопрос глубоко, всесторонне изучен, мысль до конца продумана, то она находит себе есте­ ственное и вместе с тем простое выражение. Вот и получается, что в руках читателя — фун­ даментальное теоретическое сочинение, а вос­ принимается оно свободно, без натуги. В под­ тверждение сказанного приведем небольшой фрагмент из характеристики личности Сократа:

«Чего хотел этот странный человек, и поче­ му его деятельность есть поворотный пункт во всей истории греческого духа? Этот человек хо­ тел понять и оценить жизнь. Вот, по-видимому, его роковая миссия, то назначение, без которого немыслима была бы ни дальнейшая античная жизнь, ни века последующей культуры. Кто дал право понимать и оценивать жизнь? И не есть ли это просто даже противоречие — пони­ мать и оценивать жизнь?

Досократовская философия не могла и не хотела обнимать жизнь логикой. Тем более она не хотела исправлять ее логикой. Но Сократ поставил проблему жизни, набросился на жизнь как на проблему. И вот померк старинный дионисийский трагизм; прекратилась эта безысход­ ная, но прекрасная музыка космоса, на дне ко­ торого лежит слепое противоречие и страстная, хотя и бессознательная музыка экстаза. Сократ захотел перевести жизнь в царство самосозна­ ния. Он хотел силами духа исправить жизнь, свободу духа он противопоставил самостоятель­ ным проявлениям бытия, и отсюда — это стран­ ное, так несовместимое со всем предыдущим, почти что негреческое, неантичное учение о том, что добродетель есть знание...»

342

Пусть читатель простит нас за то, что мысль оборвана. Если она вас заинтересовала, отыщи­ те это место на страницах его «Истории антич­ ной эстетики».

Можно соглашаться или не соглашаться с оценкой А. Ф. Лосевым Сократа, как и других античных мыслителей, но нельзя не признать, что текст читается легко, будто у нас перед глазами не философское, а литературное про­ изведение. В то же время эта легкость далека от облегченности. Она вовсе не означает, что написанное в беллетристическом ключе иссле­ дование не требует напряжения ума, внимания. Считать так было бы весьма опрометчиво.

Но как он пришел к этой ободряющей чита­ теля простоте?

Долгим, кропотливым, а порой изнуряющим трудом. Он не только постиг предмет, он вос­ принял его ощутимо, конкретно, личностно. Эти знания не заучены, они — пережиты. И лишь тогда стали его достоянием, убеждением.

Так оно и есть: подлинная мысль, развива­ ясь, становится вроде бы осязаемой. Еще до своего выражения и осуществления в слове она не просто продумывается, она переживается автором. Только в этом случае мы говорим о рождении идеи, о творчестве.

Занимаясь многие годы изучением антично­ сти в самых разных аспектах и проявлениях, А. Ф. Лосев изобразил в своих трудах неповто­ римость античного типа культуры в сравнении с другими эпохами, преимущественно со сред­ невековьем и Возрождением. Выработав подход к изучению явлений культуры, ученый настаи­ вает на важности рассмотрения материальной и духовной ее сторон в их совокупности. Они

343

равно необходимы и значимы для целостного взгляда на исторический период, ибо несут в себе специфические особенности — первопринципы, по Лосеву,— являющиеся обобщением множества культурно-исторических фактов.

Вникая в открытия, сделанные Лосевым, я вдруг задумался вот над чем. Почему гумани­ тарные сферы, вроде бы столь далекие от пе­ реднего края НТР, вновь оказались столь важ­ ными для нас? Даже необходимыми — и жиз­ ненно-конкретно, и интимно. Это не просто ни с того ни с сего возникшая блажь познания прошлого. Нет, сформировалась потребность оглянуться в далекое, чтобы унести его с собой, в завтрашний день. А влияние тут таких лю­ дей, как Д. С. Лихачев, А. Ф. Лосев, Л. М. Лео­ нов, несомненно.

Свойство таланта — проявив себя, влиять и пробуждать интерес к своим исканиям. Настой­ чивая, многолетняя работа советской науки над классикой, творческим наследием прошлого сделала свое. Усилия Лосева и его замеча­ тельных единомышленников оказались той ос­ вежающей средой, которая разожгла интерес к древности. В баснословно далеких от нас эпо­ хах ученые и писатели выявили близкий и не­ обходимый нам смысл.

Всецело подчинив себя и все помыслы слу­ жению науки и истине, неостановимому твор­ ческому поиску, Лосев, таким образом, прожил множество жизней. В величественном здании истории он чувствует себя так же уютно и воль­ готно, как в собственном доме. Он там не гость, но полноправный житель.

Его труды не только несут читателю науч­ ное содержание, но они как бы сами собой

344

в междустрочии отражают личность их соз­ дателя.

Вот почему этот человек, в чем-то по-детски трогательно-беспомощный, в то же время оли­ цетворяет собой силу духа. Вот почему он, ана­ литик и интеллигент-романтик, представляется мне сам по себе не менее волнующей пробле­ мой, чем те идеи, которые он выдвинул на про­ тяжении своей пространственно обширной жиз­ недеятельности, совершая свой научный мара­ фон.

Когда смотрю на полку с его книгами, когда вчитываюсь в его поэтично-аналитическую фи­ лософскую прозу, помимо желания не только вижу текст, не только проникаюсь теми остры­ ми, порой парадоксальными суждениями и на­ блюдениями, которыми полны лучшие страни­ цы его сочинений, а чувствую присутствие его самого — великого труженика с нелегкой твор­ ческой судьбой.

Тотчас вспоминается его улыбка, даже не улыбка, а ироническая, едкая ухмылочка и по­ следующие за ней доводы о пользе тягот — и научных, и жизненных.

— Нет-нет, трудности — тоже благо. Ты их только к характеру приспособь. Они пробужда­ ют в человеке упорство.

Вот тебе голод, бомбежка... а я работаю. Что ж я, должен смерти от фашистской бомбы ждать?! Нет! У меня работа, редактор, сроки!.. Мне надо с греческого переводить...

Как многим из нас, выросшим в более лас­ ковые времена, не хватает этой творческой на­ пористости, жизненной отваги.

Еще многое из предназначенного им само­ му себе будет осуществлено. Тайны прошлого

345

найдут отражение и толкование в его новейших исследованиях. Бери и постигай познанное. Бери и погружайся в атмосферу искательства. Причем именно это углубление в текст Лосева проясняет для внимательного читателя собст­ венный облик автора.

Еще задолго до того, как стать не то чтобы доктором филологических наук и вузовским преподавателем, а просто-напросто студентом, Алексей Лосев оказался за кафедрой и прочи­ тал свою первую публичную лекцию.

— Уже школьником,— вспоминает А. Ф. Ло­ сев,— мне приходилось писать рефераты. А пер­ вая в моей жизни лекция, с которой я появился перед однокашниками, была посвящена анали­ зу концепции культуры у Руссо. Тема довольно сложная. Потребовала огромного напряжения сил. Но подготовкой к ней я занимался с энту­ зиазмом. Горжусь тем, что, выступая, ни разу не заглянул в конспект. И на кафедре, едва лишь взошел на нее, почувствовал себя непри­ нужденно, словно занимался лекционным делом всегда.

Конечно, это был некоторый успех. Но пока всего лишь ученический. Потребовались годы упорной работы над собой. Алексей Лосев по­ ступил в Московский университет, где одновре­ менно учился на философском и филологичес­ ком отделениях. Только так он мог осуществить научный интерес к античной культуре и эсте­ тике.

Начав преподавание уже на старших курсах университета, А. Ф. Лосев продолжает совер­ шенствовать устную речь, много пишет для практики статей и рецензий, делая главный упор на простоту, стремится выражаться лако-

846

ничью, понятно, доходчиво для любого потенци­ ального слушателя и читателя. Осмысляя лек­ ции современников и наставников, он анализи­ рует их удачи и ошибки, остро воспринимает свой горький опыт слушателя. Даже крупные ученые бывали плохими лекторами, зачастую злоупотребляли системой, стремясь к схематич­ ному и рассудочному изложению предмета.

— Мне уже тогда было этого недостаточ­ но,— говорит Лосев.— Хотелось открытого раз­ говора, спора, собеседования. Увы, ничего из этого я не нашел в университете тех предрево­ люционных лет.

Размышляя над прошлым и вспоминая пре­ подавателей той поры, Алексей Федорович с сожалением замечает, что некоторые из них страдали односторонностью взглядов, узостью научных представлений, неразвитым мировоз­ зрением. Не только филологические дисципли­ ны, но и философия трактовалась ими в «чис­ том» виде, без живой связи с действительно­ стью. Отдавая своим наставникам должное как знатокам своего предмета, Лосев подчеркивает узость их практического мышления, боязнь ре­ альности, безразличие к судьбам учеников.

— Бывало, за кафедру профессор поднима­ ется с такой презрительной миной, что понево­ ле думаешь: зачем же ты сюда пришел, если тебе обременительно с нами общаться, если не хочется делиться научным багажом...

В этом был один из парадоксов старой про­ фессуры. Будучи зачастую замечательными специалистами в своей области, знатоками ан­ тичности, эти ученые тяготились общением с коллегами, к научным дискуссиям относились как к чему-то лишнему. Многие из тогдашних

347

профессоров впадали и в другую крайность: не считаясь с возможностями аудитории, злоупот­ ребляли своей ученостью. Выйдет такой чело­ век на кафедру и сыплет цитатами на старых и новых языках, просто-таки душит эрудицией. Его речь существовала как бы сама по себе, ему было все равно, понимают ли слушатели что-либо...

Я убедился, что всей своей лекционной практикой Лосев стремится утвердить совер­ шенно иные принципы. Вспоминается одно из его дискуссионных выступлений. Нет, не мен­ тор, не признанный авторитет стоял на три­ буне.

— Друзья мои,— говорил Лосев,— я изло­ жил вам один из взглядов на проблему, показал вам направление своих поисков, образ мысли. Но я пришел сюда не поучать, а спорить по волнующим всех проблемам, пришел поучиться. Я хочу почувствовать в нашем научном диало­ ге биение мысли, услышать другие мнения и точки зрения. Да-да, я пришел сюда спорить, чтобы учиться мыслить! Поучите, ну-ка!

После столь неожиданного финала ясной и убедительной речи уже нельзя было брать сло­ во, чтобы жевать его, чтобы произносить азбуч­ ные истины. Нельзя было говорить безразлич­ ным и вялым языком.

Кстати, именно молва о доступности и стра­ стности его выступлений — помимо глубокой научной обоснованности, свойственной его тру­ дам,— созывает людей разных возрастов и на­ учных интересов на встречи с ним. Лекции, публичные выступления Лосева, профессора (и по сей день!) МГПИ имени В. И. Ленина,— несомненно, высокое искусство.

348

Где же искать истоки успеха? Только ли в природных наклонностях, свойствах натуры? Все-таки главная причина творческого долголе­ тия Алексея Федоровича Лосева и как препо­ давателя — в его неустанном, ни на день не прерываемом самосовершенствовании. Никакие обстоятельства не способны оторвать его от труда. Он работает с полным напряжением и упорством практически с восемнадцати лет. Причем он относится к себе безо всякой снис­ ходительности, не признает никаких скидок на возраст. Более того, даже уверен, что именно этот напряженный ежедневный труд на протя­ жении всей жизни закалил его организм (прав­ да, он говорит: запугал), помогает преодоле­ вать нездоровье.

Однажды я застал философа вроде совсем выбитым из колеи. Стал его расспрашивать о причинах. Он отвечал нехотя, односложно, а потом вдруг взорвался: «Я сегодня написал семнадцать страниц. Это ведь по силам разве что тяжеловозам. А теперь вот чувствую себя крайне плохо. В голове туман, в теле вялость. Самым натуральным образом надорвался, нару­ шил режим работы, и теперь одна надежда на сам организм мой, котврый я поставил под удар, как последний мальчишка...» На другой день он спокойно выполнил привычную норму: сделал очередные семь — десять машинописных страниц, занимался с аспирантами два часа, принимал интервьюера и конечно же читал, «занимался», как он это называет.

В самом деле, об Алексее Федоровиче Лосе­ ве можно без всякого нажима сказать, что он никогда не уставал познавать. Ни тогда, когда ему было четырнадцать лет, ни в шестьдесят,

349

ни теперь — накануне девяностопятилетия. Но­ вое для него — органическая потребность. В том, что это не слова, легко убедиться, открыв лю­ бой из его недавних томов. В заключении ис­ следования следует всегда полная библиография по данному вопросу. Причем здесь фигурируют книги на всех европейских языках. О том, как он их достает, нужен, пожалуй, специальный рассказ. Но без предварительного полного об­ зора вышедшей литературы он не начинает ни одного исследования. Во время работы над ше­ стым томом «Истории античной эстетики», про­ анализировав всю предшествующую литерату­ ру, он остался ею недоволен: «Знаешь, боль­ шинство исследователей меня не смогли убедить в подходах. А главное — очень много произ­ вольных трактовок, основанных на неточном цитировании и толковании текстов». Между тем филология, считает Лосев, вся построена на глубоком знании материала и точном цитиро­ вании. «Это канительное занятие,— говорит он с улыбкой,— но что поделаешь, такова одна из трудностей нашей профессии».

Думая об исследовательской практике А. Ф. Лосева, о тех принципах, которые он ис­ поведует как педагог, ученый, наставник моло­ дежи, я прихожу к мысли, что разговорные ин­ тонации, которые слышатся в самом строгом, научном тексте, все те колкие словечки, ирони­ ческие суждения и замечания, которыми пере­ сыпаны его устные выступления, могут быть, пожалуй, названы речевым артистизмом. Както мы заговорили об этом.

— Каждый пропагандист науки,— сказал он,— должен уметь или хотя бы стремиться к Тому, чтобы выразить задуманное как бы в зри-

350