Эдуард Николаевич Берендтс (1860 - после 1924)

Эдуард Николаевич Берендтс родился 9 декабря 1860 года в Санкт-Петербурге, в купеческой семье. Юридическое образование он получил на юридическом факультете Императорского Санкт-Петербургского университета. По окончании университетского курса обучения его назначили в Министерство финансов.

В записке "О прошлом и настоящем русской администрации", составленной в конце 1903 года, Берендтс вспоминал, что в начале службы в этом ведомстве ему "пришлось иметь дело с начальниками отделений, окончившими курс в уездных училищах, в духовных семинариях, в придворной певческой капелле и выслушать от секретаря департамента, поручившего ему перевод статьи из "Journal de Petersbourg", заявление, что все, что напечатано по-французски, то дело секретное. Это случилось 17 лет тому назад, в 1887 г.!"*(522)

В 1888 году в Митаве вышла в свет на немецком языке небольшая книжка Э.Н. Берендтса, посвященная экономическим воззрениям в России на рубеже XVIII и XIX столетий*(523). Это была едва ли не первая его научная работа.

В 1891 году Берендтс защитил в публичном собрании юридического факультета Санкт-Петербургского университета магистерскую диссертацию по теме "История государственного хозяйства Швеции до 1809 года". Годом раньше ее текст был издан в виде отдельной книги*(524). В том же году он был назначен исправляющим должность экстраординарного профессора по кафедре государственного и административного права в Демидовском юридическом лицее г. Ярославля*(525).

В 1894 году Эдуард Николаевич стал доктором финансового права, защитив в Санкт-Петербургском университете диссертацию, посвященную государственному хозяйству Швеции*(526). Его докторское исследование представляло собой продолжение магистерского сочинения, защищенного тремя годами ранее. Получив докторскую степень, он занял должность ординарного профессора Демидовского лицея.

Лекции по административному праву, читанные Берендтсом в Демидовском юридическом лицее, легли в основу первого тома его книги "Опыт системы административного права", изданной в Ярославле в 1898 году*(527).

В конце 90-х годов объектом научных исследований Берендтса стали финансовое право и система финансового управления в Финляндии*(528). В 1900 году его как специалиста в этой области назначили помощником статс-секретаря Государственного совета и чиновником особых поручений при министре статс-секретаре Великого княжества Финляндского.

23 мая 1901 года на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета была учреждена кафедра финляндского права. 4 июня того же года доктор финансового права Э.Н. Берендтс стал сверштатным ординарным профессором Санкт-Петербургского университета по данной кафедре*(529). В течение двух лет он читал студентам юридического факультета лекции по административному праву Великого княжества Финляндского*(530), совмещая преподавание со службой в государственном аппарате.

Еще во время работы в Ярославле Берендтс занялся изучением истории государственного управления в России. Особое внимание он уделял при этом административным реформам. Так, 30 августа 1895 года Эдуард Николаевич выступил на годичном акте Демидовского юридического лицея с речью о коллегиях Петра I*(531). Свои исторические знания, соединенные с личным опытом службы в Министерстве финансов и со сведениями, приобретенными во время наблюдений за ходом дел в ярославском губернском управлении, Берендтс обобщил в специальной записке "О прошлом и настоящем русской администрации", которая была составлена им в декабре 1903 года. В начале следующего года он подал ее министру внутренних дел В.К. Плеве.

В указанной записке Э.Н. Берендтс задался вопросом, который и сейчас сохраняет свою актуальность. "Чем объяснить, - вопрошал он, - что Россия, одаренная естественными богатствами, что великорусский и малороссийский народы, составляющие оплот и центр тяжести всего русского государственного строя, известные своей способностью, "выносливостью", не достигли той ступени культуры материальной, духовной и умственной, на которой стоят гораздо менее даровитые народности, живущие на менее благоприятной почве? Чем объяснить, что русский народ, перенесший бодро такие тяжкие испытания, как едва ли какой-либо из иных народов, не успел устроить жизнь свою в соответствии с величием этой своей истории? Недостатка в крупных политических деятелях не было. Только один королевский дом Гогенцоллернов может гордиться таким рядом выдающихся монархов, как царственный дом Романовых. В XVIII ст. Россия управлялась двумя гениальными личностями: Петром и Екатериной, а в XIX ст. всероссийский престол был беспрерывно занят четырьмя государями, превышавшими средний уровень европейских монархов... Мало народов, на долю которых выпало такое счастье! В числе сотрудников этих крупных венценосцев насчитывается также много выдающихся и даже гениальных личностей. Птенцы Петра Великого (Меншиков, Брюс, Долгорукий, Голицыны, Шереметев, Апраксин, Минихидр.), екатерининские орлы (Орловы, Потемкин, Панины, Суворов, Безбородко, Бецкий), сподвижники Александра I, Николая I, Александра II (Сперанский, Кочубей, Блудов, Канкрин, Киселев, Милютин, Валуев), и если считать множество второстепенных лиц, выделившихся способностями или твердостью характера, то станет непонятной вечно повторяющаяся жалоба на недостаток в людях. Россия в течение этих двух столетий только 2 раза подвергалась сильному неприятельскому вторжению (походы Карла XII и Наполеона I), между тем как Франция, Пруссия, Австрия по нескольку раз были сплошными театрами войны. Россия пережила только одно более общее внутреннее волнение (бунт Пугачева), между тем как крупные державы на западе Европы пережили революции, потрясшие все государство до его основ. И между тем какой итог этой славной и едва прерванной посторонними силами истории!

Громкая жалоба на истощение сил, на обеднение народа. Те двести лет, на которые когда-то русский народ под монгольским игом отстал от развития своих европейских соседей, давно пережиты. Если Россия в отношении организации своих военных сил (сухопутных и морских) успела нагнать другие державы, если она в отношении развития литературы, искусства и отчасти наук успела занять почетное место в истории человечества, то почему она в управлении своими внутренними силами, личными и материальными, не развилась столь успешно? Неужели форма правления, абсолютная монархия, является виновницей? Неужели конституционный строй, которому едва сто лет в большинстве европейских государств, был благодетельным рычагом, которого недоставало и недостает в России? Однако наша соседка Пруссия в 1815-1848 гг. была в цветущем состоянии без конституционного строя, а Австрия лишь с момента утраты абсолютной монархической власти начинает клониться к упадку и, вероятно, к гибели. Все чаще и чаще в западноевропейской литературе слышатся голоса, утверждающие, что в дореформенное время народы жили счастливее и что конституционная свобода слишком дорого куплена: потерей социального мира и раздроблением народа на партии".

Подводя итог данному рассуждению, Берендтс констатировал: "Разгадать эту историческую задачу нелегко, но несомненно то, что в выяснении некоторых крупных промахов в развитии нашего административного строя в императорском периоде заключается один из путей к ее решению"*(532). Осмыслению успехов и неудач государственных реформ, проводившихся в России со времен царя Алексея Михайловича, а также анализу заложенных в системе государственного управления Российской империи коренных пороков, таивших в себе угрозу существованию самого государства, и была посвящена записка Берендтса "О прошлом и настоящем русской администрации".

В 1913 году текст данной записки был опубликован в Санкт-Петербурге в виде книги объемом в 287 страниц.

В 1904 году Эдуард Николаевич возвратился в Ярославль - он был назначен на должность директора Демидовского юридического лицея вместо ушедшего в отставку по болезни С.М. Шпилевского. 16 сентября 1905 года впервые состоялись выборы на пост руководителя лицея. Берендтс стал первым выборным директором данного учебного заведения.

Пробыл Эдуард Николаевич на этом посту немногим более года*(533). В 1906 году он перешел в Училище правоведения на должность ординарного профессора финансового права*(534), истории русского права и финляндского права. Одновременно он стал преподавать законоведение в Николаевском кавалерийском училище в Санкт-Петербурге*(535). При этом действительный статский советник Берендтс был членом Совета Главного управления по делам печати и членом Ученого комитета Министерства народного просвещения.

С воодушевлением восприняв "Манифест об усовершенствовании государственного порядка", высочайше утвержденный 17 октября 1905 года, Э.Н. Берендтс вступил в ряды возникшей в ноябре 1905 года партии "Союз 17 октября". 18 декабря 1906 года он был избран в члены Центрального комитета данной партии*(536).

После прихода к власти большевиков Берендс покинул Россию. Обосновался он в Эстонии, где было много русских людей, предки которых проживали здесь испокон веков. Число русских коренных жителей этой территории Российской империи превышало 80 000 человек. В начале 20-х годов XX века к ним добавилось еще около 15 000 беженцев из Советской России. Среди последних было много ученых, в том числе видных русских правоведов. Так, например, с 1920 по 1935 год преподавал гражданское право в Тартуском (бывшем Дерптском) университете и участвовал в разработке Гражданского уложения Эстонской республики Игорь Матвеевич Тютрюмов (1865-1943), который до революции был сенатором и профессором Петроградского (Санкт-Петербургского) университета. С августа 1927 и до начала 1934 года в Тартуском университете преподавал и коллега Тютрюмова по Петроградскому университету профессор Давид Давидович Гримм*(537).

О характере научных интересов Э.Н. Берендтса в эмигрантский период жизни дают представления две его статьи, вышедшие в 1924 году. Одна из них, посвященная конституционному развитию Эстонии, была опубликована в "Ежегоднике публичного права", который издавался в Тюбингене*(538). Другая - под названием "Что дает Пушкин государствоведу" - была напечатана в "Пушкинском сборнике", изданном в Ревеле*(539).

Вероятно, именно в Эстонии Эдуард Николаевич Берендтс и закончил свои дни. Точной даты его смерти установить мне пока не удалось.

***

Основную часть научного наследия Э.Н. Берендтса составили труды по административному и финансовому праву России и Великого княжества Финляндского. В области науки административного права он был сторонником юридического направления, которое пришло на смену философско-политическому направлению, господствовавшему в трудах по административному праву в течение первой половины XIX века*(540). Крупнейшим представителем последнего в русской юриспруденции был И.Е. Андреевский*(541). Сам Берендтс следующим образом описывал произошедший в науке административного права во второй половине XIX века переворот: "По богатству фактического, ныне, конечно, устаревшего, материала труд незабвенного И.Е. Андреевского всегда останется образцовым. Но читать в 1890 годах лекции по административному (полицейскому) праву по системе, общепринятой в эпоху Моля, Pay, Платонова, Калмыкова и Андреевского, - значит повторять зады науки. Уже Л. фон Штейн указал нам другой путь. Блестящая плеяда немецких публицистов 70 и 80 годов: Сарвей, Мейер, Ленинг, Инама Штернегг, Боригак, Майер и другие окончательно порвала с традиционной систематикой полицеистов школы Pay и Моля. Эта новая "школа" заменила собрание рецептов полицейской деятельности, преподанных кабинетными учеными для просвещения практических деятелей, учащихся и читающей публики, - строго объективными трудами по догматике административного права, именно права, а не политики управления. Это юридическое направление, проникшее в нашу науку, несомненно, под влиянием Гербера, Лабанда и Гэнеля и благодаря более близкому знакомству с французскими административистами, ...все более и более вытесняет направление философски-политическое, господствовавшее в течение первой половины нашего столетия. От этого, по моему мнению, наша наука может только выиграть, в особенности, с точки зрения интересов академического преподавания"*(542).

Берендтс вступил на поприще юридической науки в то время, когда русские правоведы, освободившись от сковывавшего развитие их мысли влияния иностранных правовых доктрин, стали на самостоятельный путь в исследовании правовых явлений с опорой не на умозрительные теории, а на практику. Горячо одобряя этот перелом в эволюции русской научной юриспруденции, Эдуард Николаевич полагал, что он произошел во многом благодаря славянофилам. "Самостоятельно и смело поступает русская юридическая наука, - говорил Берендтс в речи на годичном акте Демидовского юридического лицея 30 августа 1895 года, - самостоятельно, так как не боится проверять и критиковать теории западноевропейских авторитетов, имея в своих руках богатые данные правовой и общественной жизни стомиллионного народа. Смело, так как она не опасается за свой собственный авторитет, сознавая свои промахи и ошибки, отказываясь от предрассудков и неверных положений. Несомненно, эмансипация русской юридической науки имеет свой корень в школе тех мыслителей, которые в 40 и 50 гг. в первопрестольной столице заговорили впервые о самостоятельном содержании русской жизни; в школе так называемых славянофилов, в этой нашей "исторической" школе. То, что Эйхгорн, Вайц, Савиньи, Гримм сделали для Германии, Лерминье, Минье для Франции, тем мы обязаны неюристам по профессии: Хомякову, Киреевскому, Аксаковым"*(543).

Под административным правом Э.Н. Берендтс понимал "совокупность норм регулирующих обязательно и принудительно деятельность органов государственной власти, а также общественных групп и частных лиц, для осуществления государственных задач и совокупность обусловленных этой деятельностью юридических отношений между государством вообще, его органами, общественными группами и частными лицами"*(544). Наукой же административного права он называл науку, "которая, пользуясь юридическим методом, подвергает анализу юридические нормы и отношения, действующие и возникающие в области управления"*(545). По словам ученого, "существование административного права предполагает признание государством принципа, что вся его деятельность, направленная на осуществление задач, каков бы то ни был объем их, должна быть основана на правовых нормах, установленных или признанных государственною властью в качестве мерила дозволенного и недозволенного для всех участников государственного общения. Чем более в государстве признано это начало, тем прочнее административное право"*(546).

Понятие государства Берендтс стремился рассматривать с различных точек зрения: духовно-нравственной, политической, правовой и хозяйственной. Он давал поэтому несколько определений государства: "1) Государство есть исторически развившаяся форма человеческого общения. 2) Государство есть необходимая форма человеческого общения, обусловленная природой человека. 3) Государство есть народ, объединенный правом в независимую силу"*(547). Бытовой основой государства Берендтс считал народность, которую определял как "совокупность людей, связанных не только общностью происхождения, но и общностью языка, нравов, общим историческим прошлым и сознанием этой общности"*(548). По его словам, "если государство состоит на этой основе, оно перестает быть только внешним, принудительным союзом и становится союзом духовно-нравственным, живущим одной жизнью, дышащим одним дыханием со всеми членами своими. Оно становится отечеством для человека, видящего в нем опору своей жизни, предметом любви и самоотверженной преданности. Нормальным является совпадение государства и народности, т.е. единства государства на национальной почве, на основе народности"*(549).

Политическим идеалом Э.Н. Берендтса была конституционная монархия. К такой же форме правления, как демократическая республика, ученый относился с презрением. По его словам, "тайная подача голосов возводит гражданскую трусость в степень добродетели. Это так. Но свободы выборов она отнюдь не гарантирует. Подкупы, угрозы и другие средства воздействия играют роль и при тайной подаче голосов"*(550). "Не следует предаваться заблуждениям. Не лучшие люди руководят необразованной массой, нет; худшие элементы, опаснейшие для развития общества приобретают при выборах, особенно тайных, наибольшее влияние"*(551).

В записке "О прошлом и настоящем русской администрации" Э.Н. Берендтс написал пророческие слова: "Есть немалое количество лиц, притом принадлежащих как к высшим слоям общества, так и к кругу средней "интеллигенции", столичной и провинциальной, которые твердо уверены, что недостатки нашего политического организма могут быть исправлены при помощи общерусского парламента, что нужно решиться на перелом в государственном развитии России, ограничить полноту самодержавной власти и конституционным правительством заменить автократию. Более или менее решительные сторонники этого радикального плана или не сознают, что Россия, крайне сложная по своему этнографическому составу и культурному развитию различных своих частей, заплатит за такой переворот своим раздроблением и господством не интеллигенции, а черни, или же, напротив, именно имеют в виду цель раздробления ее на маленькие государства и господства якобы здорового, нетронутого ложною культурой низшего земледельческого класса"*(552).

Одним из главных направлений научно-исследовательской деятельности Э.Н. Берендтса было изучение правового статуса Финляндии в составе Российской империи. Анализ документов и конкретно-исторических фактов привел русского ученого к следующим выводам: "1) Я не признаю Финляндию государством, - констатировал он, - ни не суверенным государством, имеющим государственную автономию под Российской державой, ни государством, стоящим с Россией в реальной или, тем паче, личной унии, ни государством, стоящим под протекторатом России, ни государством вассальным. Я не признаю Финляндию государством потому, что я государством считаю только такой территориально-общественный союз, который самостоятельно может решать свою судьбу и во время мира, и во время войны, который, следовательно, является субъектом международного права. Государство может иметь больший или меньший объем. Это безразлично. Главное, чтобы союз имел права самоопределения и был самостоятельным членом международного общения. Основана ли эта самостоятельность на собственном праве, никем не дарованном, или она дана другим государством, которое создало новое государство с самостоятельным бытием, - это все равно. Решающее значение имеет право политического самоопределения независимо от источника и факторов, его создавших. Финляндия не есть субъект международного права, она не имеет права политического определения, - следовательно, она не есть государство. 2) Финляндия есть составная, инкорпорированная в силу ст. 4 Фридрихсгамского тратата 1809 г. часть России. Она область (край, провинция), подчиненная нераздельной, единой Российской Верховной власти. Никаких международно-правовых обязательств в отношении сохранения какой-либо особой финляндской государственности Россия на себя не принимала. 3) Финляндия пользуется дарованной ей автономией не на основании какого-либо договора, заключенного между императором Александром I и населением завоеванной им части Шведского королевства, а в силу свободного решения русского монарха, который, имея силу и власть завоевателя, мог по своему усмотрению определить порядок управления и законодательства в новозавоеванном крае. Он даровал Финляндии автономию не по предписанию положительного права, а по соображениям справедливости и политической целесообразности"*(553).

В своем творчестве Э.Н. Берендтс затронул также вопрос, который поднимался в начале XX века многими национально ориентированными представителями русской интеллигенции, а именно: вопрос о существовании и мировой политической роли "скрытого бестерриториального Еврейского государства". "Нет ни одного вопроса в литературах цивилизованных народов столь туманного, как вопрос о сущности и мировом значении космополитического Масонского Ордена"*(554), - писал Эдуард Николаевич в своей книге "Масонство или великое царственное искусство братства вольных каменщиков как культуроисповедание". "Талмудическое еврейство как сложившаяся в течение многих веков огромная катальная организация, - отмечал он, - не имеет, как нам известно, резко выраженного типа, который давал бы возможность науке зачислить его в тот или иной разряд государственных или общественных организмов, религиозных церквей, или же экономических, расово-племенных, сословных и т.п. организаций"*(555). "Еврейство, - делал дальнейший вывод русский ученый, - есть анонимное общество взаимопомощи расово-религиозно-политико-экономической, с ограниченным правом происхождения числом пайщиков, причем - общество, уже столетиями существующее негласно. Эта великая и по замыслу и по исполнению организация есть историческое явление, совершенно недостаточно оцененное по достоинству ни историками прошедшего, ни наблюдателями современной нам массы человечества, большинство которого к талмудическому еврейству не имеет достаточно близкого касательства"*(556).