Лицо тоталитаризма

которого обошли бы <стороной неприятности «по политической линии». Разными бывали обстоятельства, но довольно часто люди науки подвергались остракизму именно за противление установленной схеме. В Юго­ славии такого меньше, но и там практику возвышения «преданных», но слабых ученых вполне можно отнести к рецидивам все той же болезни.

Коммунистические системы, стимулируя прогресс техники, одновременно преграждают путь любым масш­ табным исследованиям, требующим не стесненной ника­ кими рамками работы мысли. Парадоксально, но факт.

Если даже согласиться, что эти системы выступают лишь относительными противниками развития науки, за ними все равно сохраняется роль абсолютных недоброже­ лателей любого взлета мысли во имя постижения нового. Базирующиеся на исключительности одной философии, они — явления сугубо антифилософские. При них не появилось до сих пор и не может появиться истинного мыслителя, тем более занимающегося проблемами со­ циальными, если, конечно, не считать таковыми самих правителей, обычно совмещающих «основное ремесло» с функциями «главных философов» и мастеров «укрепле­ ния» человеческого сознания. Свежая мысль, новая фило­ софская или социальная теория обречены в коммунизме пробиваться многотрудными кружными путями, чаще че­ рез беллетристику и другие области искусства. Перед тем как выйти на свет Божий и начать жить, им, хочешь не хочешь, приходится сначала долго таиться и ждать «под­ ходящего момента».

Среди всех отраслей знаний, а также сфер, в которых поиск истины немыслим без сопоставления позиций, мне­ ний, точек зрения, более незавидного положения, чем у общественных наук и анализа общественных проблем, кажется, быть не может. Едва ли вообще существует такой род деятельности: ведь Маркс и Энгельс все уже объясни­ ли, а вожди своей волей монополизировали право на решение любого связанного с обществом и обществовед­ ческой тематикой вопроса.

Истории, особенно истории данного — коммунистиче­ ского — периода, по сути дела, не написано. Замалчива­ ние и фальсификация перешли в разряд невозбраняемых и привычных действий.

Политическая традиция узурпирована, у народа похи­ тили его духовное наследие. Этим монополисты держат

себя так, словно вся предыдущая история только и готови­ лась, что к встрече с ними. Они и прошлое — все, что в нем было, — мерят своей меркой, одним аршином, поде­ лив всех людей и все события на «прогрессивные» и «реак­ ционные». По тому же принципу и памятники воздвигают. Пигмеев — возвеличивают, великанов (особенно совре­ менников) — рушат.

«Единственно научный» метод показал себя в конечном счете просто как крайне удобный инструмент защиты и оправдания их нетерпимости при подчинении себе науки и общества в целрм.

4

С искусством происходит почти то же, что и с наукой. В искусстве возвеличивается — но еще в большей степени — посредственность, раз и навсегда данные фор­ мы и взгляды. Что и понятно: нет искусства без идей, без воздействия на окружающее, а монополия на идеи и фор­ мирование сознания — в «надежных руках» правящей верхушки. Не было ни единого значительного произведе­ ния искусства, не натолкнувшегося на запрет или осужде­ ние со стороны «всеведущих» коммунистических верхов. Во взглядах на искусство коммунисты традиционно консервативны, что объясняется в основном необходи­ мостью удерживать монополию над сознанием людей, а также собственным их невежеством и ограниченностью Наивысшим проявлением демократизма любого такого «руководителя» по отношению к новым течениям в искусстве было его признание,, что он хотя и не понимает, но считает все же возможным «разрешить». В духе извест­

ного отношения Ленина к футуризму Маяковского.

Но вопреки всему, отсталые народы в коммунистиче­ ских системах наряду с техническим возрождением пере живают возрождение культурное, выражающееся уже в том хотя бы, что культура, пусть главным образом и в виде пропаганды, делается для них более доступной. Новый класс заинтересован в этом с позиций индустриализации, нуждающейся в .квалифицированном труде. К тому же идет формирование механизма воздействия на людское сознание. Школьная сеть, всеобщая грамотность, люби­ тельский и профессиональный театр, музыкальные кол­ лективы — все это развивается быстро, не соизмеряясь

часто с реальными потребностями и возможностями. Но прогресс тут несомненен.

Заканчивается революция, и, пока правящий класс не успел еще полностью подмять под себя общество, обычно появляется немало значительных произведений искусства. В СССР так было до 30-х годов, в Югославии так сейчас. Революция будто бы пробуждает дремавшие таланты во­ преки нарастающему стремлению ее детища — деспотиз­ ма эти таланты задушить.

Есть два способа такого удушения: борьба против мы­ сли и новых идей, а также борьба с новаторством в обла­ сти формы.

В сталинские времена дошло до того, что подавлялись все формы художественного выражения, не пришедшиеся по вкусу вождю. А вкус у него, надо отметить, не страдал чрезмерной изысканностью. Как, впрочем, и слух. Что до поэзии, то тут у Сталина было твердое пристрастие — четырехстопный ямб и александрийский стих. Дойчер вы­ сказал мнение, что сталинский стиль стал стилем нацио­ нальным. Разделять официальный взгляд на художествен­ ную форму сделалось столь же обязательным, как следо­ вать основополагающим идеям.

В полной мере это соблюдалось не повсеместно, пото­ му и типичной чертой коммунизма не является. Так, в 1925 году в СССР была принята резолюция, в которой сказано, что партия в целом нцкъ&.щ может связывать себя приверженностью к какому-ли#о"оДНому направле­ нию в области литературной формы. Вместе С тем партия не отказалась от так называемой «идеологической помо­ щи», то есть идейно-политического надзора за художни­ ками. Это и был максимум демократизма в подходе к искусству, до которого смог подняться коммунизм. На похожих позициях стоит сегодняшнее югославское руко­ водство. После 1953 года, с началом отката от демократи­ ческих реформ вновь к бюрократизму, когда самые при­ митивные и реакционные элементы вздохнули с облегче­ нием, на голову «мещанской» интеллигенции обрушилась невиданная кампания охаивания и травли, имевшая ясную цель — установить контроль и за художественной фор­ мой. Интеллигенция целиком и мгновенно противопоста­ вила себя режиму. Режим отступил. Как подчеркнул в одном своем выступлении Кардель, выбор формы партия никому не может навязать, но и не допустит «антисоциа­ листической идеологической контрабанды», то есть взгля­

дов, которые режим расценил бы не соответствующими «социалистическим». Того не ведая, он повторил процити­ рованную выше директиву большевистской партии — ди­ рективу 1925 года. Это одновременно был и потолок «демократичности» югославского режима в отношении искусства, что, конечно, не изменило внутреннего настроя большинства вождей. Ни в коем случае. «Про себя» они продолжали считать всю творческую интеллигенцию «не­ надежным», «мещанским», в лучшем случае — «идейно разболтанным» слоем. Крупнейшая газета («Политика», 25 мая 1954 г.) процитировала в качестве «незабываемых» следующие слова Тито: «Хороший учебник полезнее не­ скольких романов». Не прекращались истерические выпа­ ды против «декадентства», «деструктивных идей», «враждебных взглядов» в искусстве.

Югославской культуре, в отличие от советской, удалось хотя бы разнообразием художественной формы маломальски выразить неудовлетворенность и беспокойство мысли. Советской и этого до сих пор не дано. Над голо­ вой югославской культуры навис острый меч, у советской он — все время прямо в сердце.

Относительная свобода формы, которую коммунисты лишь время от времени в состоянии ограничить, не может сделать творчество полностью свободным по той простой причине, что каждое истинное художественное произведе­ ние обязано — пусть и опосредованно, используя фор­ му, — выражать новые идеи. И при наибольшей свободе искусства в коммунизме остается неразрешимым проти­ воречие между обещанной свободой формы и обязатель­ ным контролем за идеями. Время от времени это проти­ воречие выходит на поверхность: то как гнев режима по поводу «контрабанды» идей, то как протест художников, возмущенных навязыванием формы. На самом деле имеет место столкновение необузданных монополистиче­ ских устремлений первых и неудержимого творческого порыва вторых.

По сути это то же противоречие между свободой науч­ ного поиска и коммунистической догматикой, только перенесенное в область искусства.

Все новое в мысли и идеях прежде всего должно быть взято под контроль, санкционировано, сведено до «границ безопасности» — таков фактический порядок.

Это противоречие — как и остальные — коммунистиче­ ские вожди разрешить не в состоянии. Они способны, в