Лекция 15. Русская интеллигенция

Особый интерес для теоретической интерпретации истории отечественной культуры представляет русская интеллигенция, одновременно выступающая и как своеобразный феномен куль­туры, с присущими ему историческими, национальными, нрав­ственными и иными особенностями (т.е. специфический объект культурологического исследования), и как субъект культуры, ее несущий, осмысляющий и формирующий; ведь своеобразие интеллигенции состоит в единстве предмета рефлексии и са­мой рефлексивности как таковой, причем специализированный предмет рефлексии и органическая способность к ней не толь­ко взаимно обусловливают и стимулируют друг друга, но и прин­ципиально совпадают в едином целостном феномене. Для пони­мания русской интеллигенции важно и то, что ее глубинная сущ­ность, равно как и разнообразные поверхностные ее проявле­ния, получившие сравнительно недавно систематическое (тео­ретическое и публицистическое) осмысление и объяснение (глав­ным образом в конце XIX — начале XX веков), неразрывно связаны со всей тысячелетней историей русской культуры и имманентны ей. Таким образом, рассмотрение русской интел­лигенции как феномена отечественной культуры есть в то же время осмысление всей культуры России как целого, в том чис­ле и отдельных наиболее фундаментальных ее пластов и зако­номерностей.

Начнем с условной «словарной» дефиниции. Интеллигенция (лат. intelligentia, intellegentia — понимание, познавательная сила, знание; от intelligens, intellegens — умный, знающий, мысляший, понимающий) в современном общепринятом (обыденном) пред­ставлении означает общественный слой образованных людей, профессионально занимающихся сложным умственным (по пре­имуществу интеллектуальным) трудом. В соответствии с таким, в значительной степени социологизированным и схематизиро­ванным пониманием этого термина (сложившимся относитель­но поздно, в XIX веке) принято говорить сегодня, например, о творческой и научно-технической, столичной и провинциаль­ной, дворянской и буржуазной, городской и сельской, «крепост­ной», «рабочей» и даже «партийной» интеллигенции как об осо­бых социокультурных стратах (при всей условности и даже нарочитости последнего деления интеллигенции по классово-по­литическому признаку: ведь русская интеллигенция, например, по определению была образованием идейным и этичным, «сни­мавшим» в себе все социальные разделения, — отсюда ее прин­ципиальная разноч шшость, причем складывавшаяся отнюдь не в XIX веке, когда возник сам термин «разночинцы», а значительно раньше, еще в Киевской Руси, когда не было самого понятия «чин», но уже появились первые русские книжники).

Генетически понятие интеллигенции является чисто культу­рологическим и означает прежде всего круг людей культуры, т.е. тех, чьими знаниями и мыслительными усилиями созидают­ся и поддерживаются ценности, нормы и традиции культуры. Не утрачивается до конца в понятии интеллигенции и его изна­чальный смысл, заключенный в латинском термине: понимание, знание, познавательная сила, интеллект — именно эти. свой­ства, присущие определенной категории людей, оказываются определяющими их деятельность, ведущими в их общественном значении и социокультурном статусе, в их самосознании и пре­стиже. Именно эти ценностно-смысловые атрибуты собственно и являются главным в характеристике «круга людей», социаль­ной группы или социокультурной страты, называемых интелли­генцией, а не их положение среди других сословий или классов общества, которое оказывается производным от того места, ко­торое занимают в том или ином типе общества соответствую­щие социокультурные ценности: знание, интеллект, понимание происходящих в обществе процессов, познавательная деятель­ность и т.д.

Понятие интеллигенции по своему происхождению является категорией русской культуры, и в большинство европейских язы­ков (французский, немецкий, английский и др.) пришло из Рос­сии в XIX веке. Определенным аналогом русского слова «интел­лигенция» (но без значений собирательности, связанности, цель­ности, появившихся позднее) в западно-европейской культуре стал термин intellectuels («интеллектуалы»), хотя попытки запад­ных деятелей культуры (например, О. де Бальзака, Ф.Гизо) ввес­ти в обиход слова, близкие, адекватные будущему русскому по­нятию «интеллигенция» (франц. intelligentiels, intelligence; нем. die Intelligenz), так и не прижились. Для того чтобы понять специфически русский смысл собирательного понятия «интелли­генция», важно понять его исходную семантику, саму логику его формирования в русской культуре. Во второй четверти

XVIII века склонный к учености В.К. Тредиаковский переводил латинское слово intelligentia как «разумность»; позже профес­сор Петербургского университета А.И. Галич, один из учителей Пушкина в Царскосельском лицее, в «Опыте философского сло­варя» (1819) объяснял понятие интеллигенции в шеллингианском духе как «разумный дух» и «высшее сознание». В аналогичном, философском смысле употребляли слово «интеллигенция» еще и в 1850 — 60-е гт. такие разные, во многом взаимоисключающие деятели отечественной культуры, как демократы Н.П. Огарев и Н.Г. Чернышевский, аристократы князь В.Ф. Одо­евский и князь П.А. Вяземский и др. Традиция отвлеченно-фило­софского толкования интеллигенции оказалась прочно укоре­ненной в русской культуре и была в значительной мере распро­странена на круг образованных людей, причастных «высшему сознанию» и «разумному духу», определенно связанных с фило­софствованием и научно-теоретической деятельностью.

Несомненно, что на формирование понятия интеллигенции как интеллектуальной элиты общества в первой половине XIX века оказала сильное влияние классическая немецкая филосо­фия, увлечение которой, особенно Шеллингом, а также Фихте и позднее Гегелем, становилось престижным и модным в образо­ванных слоях русского общества. Мало кто из русских мысли­телей первой трети XIX века прошел мимо Шеллинга: Д.М. Вел-ланский, А.И. Галич, М.Г. Павлов, М.П. Погодин, СП. Шевырев, И.В. Киреевский, А.С. Хомяков, А.И. Кошелев, Д.В. Веневити­нов, В.К. Кюхельбекер, П.Я. Чаадаев, Н.В. Станкевич, В.Ф. Одо­евский, Ф.И. Тютчев начинали как правоверные шеллингианцы; многие слушали лекции самого Шеллинга, общались с ним и состояли в переписке. Из шеллингианского «любомудрия» (рус­ская калька греческого термина «философия») вышли все пред­ставители русской интеллигенции 1830—1850-х гг. — и запад­ники, и славянофилы, и консерваторы, и либералы, а косвенно и радикалы (многие декабристы, позднее В.Г. Белинский и М.А. Бакунин).

Конечно, немецкое философствование переводилось на рус­ский язык, а вместе с тем — на язык русской культуры. В не­мецкой философской традиции понятие «интеллигенция», при­шедшее из средневековой латыни и неоплатонической схолас­тики, имело значение отвлеченной философской категории — в одном ряду с понятиями «дух», «разум», «интеллект», «созна­ние», «мыслящая субстанция» и т.п. На русской почве это поня­тие конкретизировалось и «заземлилось» (прежде всего в силу неразвитости в истории русской культуры специализированной области философии): носители философского разума, духа и были этой самой «мыслящей субстанцией». Неудивительно, что, с одной стороны, многие важные оттенки значения слова «ин­теллигенция» в русском языке явно имели философско-идеали-стическое происхождение и генетически восходили к категори­ям немецкой философской культуры; с другой же — при пере­воде на язык русской культуры происходили различные упро­щения, конкретизации, «забытовление» чисто философских ка­тегорий. Спускаясь с философских «небес» мыслящего духа, европейская философия на русской почве обретала образно-метафорические и социально-практические эквиваленты: небо­жители-философы становились любомудрами, т.е. любителями мудрости, мудрецами-любителями; мыслящая субстанция пре­вратилась в круг людей, являющихся мыслителями, точнее прак­тическими «работниками мысли», по роду службы занимающих­ся, так сказать, субстанцированием мысли. Да и сам разум (нем. Vernunft) в русской интерпретации снижался до семантики на­родных фразеологизмов, простых поговорок («учить уму-разу­му», «ум за разум зашел» и т.п., где место разуму отводится на задворках «нормальной жизни», как, впрочем, и заблуждающе­муся уму).

Во всех дефинициях начала XIX века понятие «интеллиггя-ция» предстает как единство сознания и сознаваемых предме­тов, мышления и мыслимого содержания, разумного мироуст­ройства и чистой духовности, получающей умственное, нрав­ственное и эстетическое удовольствие как от познания разум­ности мира, так и самосознания, — особенно последнего (выс­тупающего как самосозерцание разума). Сохранение этого от­влеченно-философского (неоплатонического, а затем и немец­кого) смысла в слове «интеллигенция» показательно для рус­ской (именно русской, а не античной или западно-европейской) культуры.

Так, в русском словоупотреблении Нового времени сложи­лось и закрепилось представление об интеллигенции как о смыс­ловом единстве познаваемых идей и избранного сообщества разумных людей, живущих этими идеями, как о тождестве но­сителей высшего сознания и духовности, способных к рефлек­сии культуры и саморефлексии, и самих форм духовной куль­туры, рефлектируемых умом, — как о духовном образова­нии, воплощающем в себе самоценный смысл действительнос­ти, соотнесенный в самосознании с самим собой. Подобная интеллектуальная семантика экстраполировалась на представ­ления о соответствующем сословии (классе или страте) рос­сийского общества, специализирующемся на духовном про­изводстве, познавательной деятельности и самосознании (осо­бенно последнем).

Не подлежит никакому сомнению, что история русской куль­туры неразрывно связана с историей русской интеллигенции. Интеллигенция выступала одновременно и носителем, и твор­цом, и теоретиком, и критиком культуры, — фактически явля­лась ее сосредоточием, воплощением и смыслом. Драматичес­кая, часто трагическая судьба русской интеллигенции была не просто составной частью истории русской культуры, но как бы концентрировала в себе ее собственную судьбу, также весьма драматичную (самоданность смысла). Внутренние противоречия русской интеллигенции (включая пресловутую проблему «вины» и «беды», поднимавшуюся то А.И. Герценом в романе «Кто ви­новат?» и его эссеистике того же времени, то Н.Г. Чернышевс­ким в «Русском человеке на render-vous» и романе «Что делать?», то В.И. Лениным в «Памяти Герцена» и др. статьях), очень ос­ложнявшие ее внутреннюю жизнь, самосознание и самореа­лизацию в деятельности, в культурном творчестве, лежали в ос­новании ее собственного саморазвития и развития всей культу­ры России. Исторический опыт русской культуры откладывался в самосознании и деятельности интеллигенции, порождая соот­ветствующие противоречия и конфликты.

Своеобразие русской интеллигенции как феномена нацио­нальной русской культуры, не имеющего буквальных аналогов среди «интеллектуалов» Западной Европы, людей, занимающихся по преимуществу умственным трудом, представителей «средне­го класса», «белых воротничков» и т.д., являющееся сегодня об­щепризнанным (как известно, во всех словарях мира слово «ин­теллигенция» в близком нам смысле употребляется с пометкой: «рус.» — как специфическое образование русской истории, на­циональной общественной жизни). В этом отношении феномен русской интеллигенции совпадает с национальным менталите­том русской культуры и оказывается в такой же мере источни­ком, причиной ее становления и развития, в какой и результа-том, плодом истории культуры России.

Универсальность того смысла, какой заключает в себе рус­ская интеллигенция, объясняет многообразие притязаний на представительство интеллигенции в российском обществе со стороны разных классов и сословий: дворянство и духовенство, крестьянство (в том числе даже крепостное) и городское ме­щанство, разночинцы и чиновники, буржуазия и рабочий класс, советская партгосноменклатура и диссиденты, техническая (ИТР) и гуманитарная интеллигенция, научная и «творческая», члены официальных творческих союзов и андеграунд. Принадлежность к интеллигенции в разные культурно-исторические эпохи была престижна по-своему, но исключительно в духовном и нравствен­ном смысле: ни социально-политических, ни экономических, ни властных привилегий причастность к интеллигенции никогда не давала, однако продолжала являться стимулом для пополнения рядов интеллигенции даже тогда, когда наименование интел­лигенции было равносильно политической неблагонадежности или оппозиционности властям, а ее материальное положение было по сравнению с другими социальными группами просто плачевным.

Долгое время считалось, что слова «интеллигенция», «интел­лигент» и «интеллигентный» ввел в повседневный обиход рус­ского языка и отечественной журналистики прозаик, критик и публицист П.Д. Боборыкин (1866), который сам объявил себя «крестным отцом» этих слов (в статьях 1904 и 1909 гг.). Писа­тель, использовавший еще в 1875 г. слово «интеллигенция» в философском значении: «разумное постижение действительно­сти», в то же время определял интеллигенцию (в социальном значении) как «самый образованный, культурный и передовой слой общества», или как «высший образованный слой обще­ства». Однако подобный смысл понятия интеллигенции выявля­ется сегодня в различных, и гораздо более ранних источниках. СО. Шмидт недавно доказал, что слово «интеллигенция» впер­вые употребил почти в современном его значении В.А. Жуковс­кий в 1836 г. (в контексте: «лучшее петербургское дворянство», представляющее «всю русскую европейскую интеллигенцию»). При этом не исключается влияние на мировоззрение и речь Жу­ковского, а также людей его круга А.И. Тургенева, тесно об­щавшегося и состоявшего в переписке с Шеллингом (последний сам признавал духовную близость себе своего русского кор­респондента).

Показательно, что понятие интеллигенции ассоциируется у Жуковского: с принадлежностью к определенной социокультур­ной среде; с европейской образованностью; с нравственным образом мысли и поведением, т.е. с «интеллигентностью» в позднейшем смысле этого слова. Таким образом, представления об интеллигенции как социокультурной среде, моральном обли­ке и типе поведения складывались в русском обществе уже в 1830-е гг., в среде Карамзина и деятелей пушкинского круга, и были связаны прежде всего с идеалами «нравственного бытия» как основы просвещения и образованности и дворянским дол­гом служения России. В 1860-е гг. это представление было лишь переосмыслено в новом семантическом и социальном контек­сте (прежде всего в связи с задачами самосознания разночинс­кой, демократической интеллигенции, ориентированной на слу­жение народу и непосредственно крестьянству, на обществен­ное подвижничество, жертвенность, а затем и на самоотвержен­ный героизм служения революции), что получило вскоре более активное и широкое распространение в обществе.

Смысловой оттенок умственного, духовного избранничества, элитарности, нравственного или философского превосходства, сознательных претензий на «высшее» в интеллектуальном, об­разовательном, этическом и эстетическом отношениях сохра­нялся в словах «интеллигенция», «интеллигентный» даже тогда (в 1860-е гг.), когда в русском обществе получили хождение взгля­ды на преимущественно разночинский, демократический харак­тер, поведение и убеждения русской интеллигенции (в этом от­ношении последовательно противопоставляемой дворянству и аристократии), а вместе с тем появилось и ироническое, насмеш­ливо-презрительное отношение к тем «интеллигентам», которые таковыми, в сущности, не являлись, хотя претендовали на это престижное самоназвание (об этом свидетельствуют переписка В.П. Боткина, И.С. Тургенева, дневниковые записи А.В. Ники-тенко, В.О. Ключевского, статьи в периодической печати А.И. Герцена, П.А. Лавровского, П.Д. Боборыкина, «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля, лексика Л.Н. Толстого, И.А. Гончарова и др.).

Фактически с этого времени ведет свое начало борьба сре­ди интеллигенции за отделение подлинных ценностей интелли­генции от мнимых, действительных представителей интелли­генции и ее внешних подражателей, за «чистоту рядов» интел­лигенции, кристаллизацию ее норм, традиций, идеологии. Ин­теллигенция сама осуществляла различение и разделение смыс­лов интеллигенции, постоянно вступая в смысловое соотноше­ние с самой собой в процессе исторического саморазвития и саморефлексии и стремясь к своему качественному самосо­вершенствованию, интенсивному саморазвитию и росту. Это и полемика западников и славянофилов, и взаимоотношения консерваторов, либералов и радикалов, и первые конфронта­ции «естественников» и гуманитариев, представителей религи­озно-философской мысли и атеизма, науки и искусства и т.п.

Речь шла именно о духовном, ценностно-смысловом пре­восходстве интеллигенции над другими слоями и классами об­щества, в том числе, например, над дворянством (отличавшим­ся знатностью рода, исторической генеалогией, политико-пра­вовыми и экономическими привилегиями), над буржуазией (вы­деляющейся своим богатством, предпринимательской инициа­тивой, практичностью, подчас нравственной неразборчивостью в отношении используемых средств финансово-экономическо­го самоутверждения в обществе) и над крестьянством (состав­ляющим основную массу российского населения, живущим сво­им трудом и воплощающим собою народ как основную силу истории, но в большинстве случаев неспособным подняться до осмысленного и словесно оформленного образа жизни, до со­знательного протеста и научного мировоззрения). Смысл ду­ховного избранничества интеллигенции тем самым оказывал­ся тесно связанным не только с усилением социальной диффе­ренциации общества и разложением четкой сословно-классо-вой структуры феодального (или близкого ему) общественно-политического строя (прежде всего — с возникновением ти­пично российского явления разночинства, т.е. с утратой со­словиями и классами России своих смысловых и социальных границ и возникновением смешанных, маргинальных групп и слоев общества), но и с традицией наивно-просветительских представлений о поступательном характере социально-эконо­мического, политического и культурного прогресса, о непос­редственной детерминированности исторического развития появлением и распространением философских, политических, нравственных и эстетических идей, продуцируемых носителя­ми высшего Разума — мыслителями, писателями, деятелями культуры.

Отсюда легко объяснимые притязания интеллигенции на выражение высшего исторического и нравственного смысла социальной действительности, на понимание и формулирова­ние объективных закономерностей социокультурного развития, на выражение «гласа народа», изъявление национальной воли, непосредственное созерцание истины, не наблюдаемой осталь­ными представителями общества. Эти интенции русской интел­лигенции при всей их этической и социально-психологической самобытности, несомненно, содержат в себе многие смысловые атрибуты философской категории интеллигенции, почерпнутые отечественными мыслителями из классической немецкой фило­софии — у Фихте, Шеллинга, Гегеля. Правда, апология народа и стремление быть выразителем его интересов, стать голосом его мысли и чувства, подвигнуть его собственной силой убеждения на практическое (созидательное или разрушительное) действие — все это чисто русская семантика представлений об интелли­генции и ее общественной, национально-исторической миссии.

Особняком среди идеологов русской интеллигенции (Белин­ский, Добролюбов, Чернышевский, Писарев, Михайловский и др.) стоит К.Н. Леонтьев, открыто выступающий не только про­тив интеллигентских идеалов и нравственного авторитета ин­теллигенции, но и против самой идеи «сближения ее с наро­дом» (которой не были чужды ни Л. Толстой, ни Ф. Достоевс­кий, ни весьма последовательные консерваторы — М.Н. Кат­ков, К.П. Победоносцев и др.). За этим парадоксальным сужде­нием Леонтьева стало, с одной стороны, признание культурной силы интеллигенции, способной «заразить» народ «чуждым», европейским влиянием, повести его за собой пагубным путем, вовлечь в революцию; с другой — констатация низкой культур­ной ценности духовного содержания русской интеллигенции как вторичного, подражательного, нетворческого продукта, тяготе­ющего к уравнительности, пошлому благополучию.

По К. Леонтьеву получается, что русская интеллигенция как социальная субстанция органически и глубоко отчуждена от интеллигенции как философской рефлексии, как мыслительной субстанции, находится с нею в трагическом противоречии. Не­даром «интеллигенция» (у Леонтьева в кавычках!), т.е. сосло­вие, класс, не тождественна интеллигенции, т.е. разумности.

Культура, по Леонтьеву, — это интерпретация знания и ин­формации, а не сами по себе знания и информация. Культуру создает народ (несущий традицию, «мудрость веков», а пото­му способный к «живому» и «своеобразному», естественному осмыслению любой информации, в том числе и к культурным инновациям), а не так называемая интеллигенция (в лучшем слу­чае лишь обремененная «массой знаний», а потому способная интерпретировать знание с помощью того же «готового» зна­ния, т.е. вторично, формально, искусственно).

Фактически, доказывал своим читателям русский мыслитель-консерватор, интеллигенция русской действительности (в шел-лингианско-гегельянском смысле) складывается и развивается в среде простого народа, а не в сознании интеллектуальной элиты; отсюда нескрываемое презрение Леонтьева к «интелли­генции», неспособной понять и выразить свою, национальную интеллигенцию, неспособной к глубокой и органической са­морефлексии. (Позднее подобным же образом А. Солженицын будет презирать и обличать «образованщину», не признавая за только-лишь-образованной частью советского общества права быть духовной преемницей русской интеллигенции, наполнен­ной, кроме знаний и информации, еще и пафосом идейности, ответственности, принципиальности и т.п.) «Интеллигенция» (как образованное сословие) не только удалена от подлинно национальной и самобытной интеллигенции (мыслительного со­держания), но и, с этой точки зрения, способна воспринимать только «чужую», ино- или безнациональную семантику куль­туры. Природа «интеллигенции», неспособной проникнуться собственной интеллигенцией, оказывается полностью извра­щена.

Заметим, у Леонтьева речь не идет о любви к народу интел­лигенции или любви интеллигенции к народу, речь не идет о сближении интеллигенции с народом или народа с интеллиген­цией в социальном, юридическом, деловом или каком бы то ни было еще отношении, речь не идет и об обучении или подража­нии одних другим. Образованное сословие призвано лишь «вос­становить» и утонченно «развить» ту самобытную, но «загрубе­лую» в «бедных руках» национальную интеллигенцию, которая бессознательно живет в простом народе, выражая его безуслов­ное понимание действительности, притом свое, неповторимо своеобразное понимание любой действительности.

В некотором смысле еще более парадоксальным, нежели кон­цепция почвенника и реакционера К.Н. Леонтьева, было объяс­нение феномена русской интеллигенции западником и либера­лом В.О. Ключевским. Парадоксальность «Мыслей об интелли­генции», записанных великим русским историком в 1897 г., со­стоит в том, что русская интеллигенция, осмысленная им с по­зиций, во всем противоположных леонтьевским, также вос­принимается как явление негативное, ущербное, в корне расхо­дящееся со своим назначением и названием. Если, по Ключевс­кому, назначение интеллигенции — понимать окружающее, дей­ствительность, свое положение и свой народ, то приходится признать, что русская интеллигенция именно этого-то своего назначения не выполнила и своего названия не оправдала.

Русское национальное самосознание, по мысли Ключевско­го, складывалось у образованных и просвещенных представите­лей русской нации либо как заимствованная, «чужая» интелли­генция, неадекватная окружающей действительности; либо как искусственное, вынужденное явление, вызванное к жизни раз­гулом насилия или внешними потрясениями, т.е. неинтеллиген­ция (мыслительное образование, лишенное органичности и воз­никшее внезапно, спонтанно, а не в результате духовного само­развития).

Коренная проблема русской интеллигенции, как ее представ­лял Ключевский, заключается в том, что в сознании образован­ных русских людей складывается неразрешимое противоречие между знанием и пониманием действительности, между зна­нием и его применением на практике, между обыденным созна­нием, ориентирующимся на традицию, и разумом, требующим понимания своих целей и задач, между верой в догматы и авто­ритеты и мышлением, рациональным по своей природе. Это сквозное противоречие русской интеллигенции, как его тракту­ет В. Ключевский, представляет собой форму отчуждения ин­теллигенции как социальной субстанции от интеллигенции как мыслящей субстанции, в результате чего осознание действитель­ности становится формальным, не углубляющимся в содержа­тельные ценностно-смысловые пласты реальности, не проника­ющим в сущность бытия.

Начиная с 1880-х гг. (фактически накануне и особенно после акта цареубийства 1 марта 1881 г.), в российском образованном обществе складывается новый этап в смыслоразличении интел­лигенции. Независимо друг от друга А. Волынский в цикле ста­тей, в дальнейшем объединенных в книге «Русские критики», В. Розанов в цикле статей о наследстве 60-х и 70-х годов («Москов­ские ведомости» 1891—1892 гг.) и Д. Мережковский в публич­ной лекции «О причинах упадка и о новых течениях русской литературы» (1892 г., вышла в свет отдельной брошюрой в сле­дующем, 1893 г.) поставили вопрос об ограниченности полити­ческих и нравственных идеалов интеллигентов-«шестидесятни-ков», об ущербности их материалистической и атеистической философии, представляющей человека не целью, а средством общественного развития. Критикуемые, с точки зрения «веч­ных истин», взгляды позднего Белинского, Чернышевского, и Добролюбова, Писарева и др., слывших в общественном мне­нии мучениками в борьбе за идею, борцами за освобождение народа, смелыми новаторами-вольнодумцами, предстали в трак­товке мыслителей Серебряного века опасными упрощениями и заблуждениями, дилетантизмом в науке и философии, тенден­циозной пропагандой, граничащей с политической демагогией, т.е. как огромный соблазн для российского общества.

С этого времени интеллигенция, как и ее духовные вожди, стали рассматриваться в русской культуре как своего рода ин­теллектуальное «сектантство», характеризующееся специфичес­кой идеологией и моралью, особым типом поведения и бытом, физическим обликом и радикальным умонастроением, неотде­лимым от идейно-политической нетерпимости. Соответствую­щий облик интеллигенции сложился в результате ее идейного противостояния (в лице радикально настроенных поборников демократии в России) русскому самодержавию. Интеллигенция ассоциировалась уже не с аккумуляцией всех достижений оте­чественной и мировой культуры, не с концентрацией нацио­нального духа и творческой энергии, а скорее с политической «кружковщиной», с подпольной, заговорщицкой деятельностью, этическим радикализмом, тяготеющим к революционности (вплоть до террора), пропагандистской активностью и «хожде­нием в народ». Принадлежность к интеллигенции тем самым означала не столько духовное избранничество и универсальность, сколько политическую целенаправленность — фанатическую одержимость социальными идеями, стремление к насильствен­ному переустройству мира в духе книжно-утопических идеа­лов, готовность к личным жертвам во имя народного блага.

Э та тенденция в негативном самосознании русской интел­лигенции достигла своей кульминации в сборнике «Вехи» (1909), специально посвященном феномену русской интеллигенции. Будучи представителями русской интеллигенции, авторы «Вех» различали среди деятелей отечественной культуры «типичных» интеллигентов (левых радикалов) и высокодуховных интеллек­туалов. П.Б. Струве (а вместе с ним и Н.А. Бердяев, и М.О. Гер-шензон, и С.Н. Булгаков) доказывал, что Новиков, Радищев и Чаадаев отнюдь не являются представителями интеллигенции или ее предшественниками; первый русский интеллигент — М.А. Бакунин и следующие за ним Белинский, Чернышевс­кий; первые трое и вторые трое — вовсе не звенья одного ряда, а два «непримиримые духовные течения».

Вне интеллигенции оказались великие русские писатели — Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Тютчев, Фет, Достоевс­кий, Л. Толстой, Чехов, даже Герцен, Салтыков-Щедрин и Г. Успенский; не относятся к интеллигенции и философы — Ча­адаев, Хомяков и другие славянофилы, Бухарев, Чичерин, В. Со­ловьев, С. и Е. Трубецкие, Лопатин. Русская интеллигенция раз­делилась, признав собственно интеллигенцией свою последова­тельно политизированную часть, деятелей, зараженных «моно­манией», умственным, нравственным и общекультурным дека­дансом, а потому вычленяющих в культуре «две истины» — полезную и вредную (Н. Бердяев); а часть, свободную от борьбы с самодержавием и его атрибутами, духовно эмансипированную от политики, — носителями универсального сознания, объектив­ной истины, общечеловеческой культуры и морали. Впрочем, подлинного универсализма русские интеллектуалы (неинтелли­генция), не прошедшие культурно-исторической фазы ренессан­са, совсем не знали, однако само их стремление к универсально­сти, по-своему понятой и реализованной, было в контексте всей русской культуры XIX века очень важно и перспективно.

Бердяев вслед за Н.К. Михайловским, различавшим «правду-истину» и «правду-справедливость», доказывал, что «интелли­гентская правда», тенденциозная и субъективная, практически исключает «философскую истину»; поэтому интеллигенция чуж­да подлинной философии, которая на практике подменяется научным позитивизмом, заменяющим собой религию, и поли­тизированной веры, приводящей к политизации и мысли, и дей­ствия, к замене «философской культуры» «кружковой отсебя-

тиной». Б.А. Кистяковский выявил ущербность, «притуплен­ность» правосознания интеллигенции, что вызвано, во-первых, отсутствием правового порядка в повседневной жизни русско­го народа, постоянными нарушениями прав личности и вытес­нением личности в русской истории и повседневности семьей, общиной, государством, а во-вторых, апологией революцион­ного насилия, игнорирующего политические и иные права, ос­вещенные авторитетом старого строя или враждебных классов. П. Струве писал о «безрелигиозном отщепенстве от государ­ства» интеллигенции и разрушительном характере осуществ­ленного в российской истории синтеза «политического радика­лизма интеллигентских идей» с «социальным радикализмом на­родных инстинктов», что обусловило поражение русской ре­волюции 1905—1907 гг. М.О. Гершензон призывал интеллиген­цию к обретению органичного, национально самобытного, а не заемного с Запада «жизненного разумения», что только и мо­жет приблизить интеллигенцию к народу; к преодолению без­ликой «общественно-утилитарной морали», страдающей кос­ным радикализмом и фанатической нетерпимостью; к осво­бождению от «тирании общественности» и принудительно-кол­лективного «смысла жизни»; к углублению творческого само­сознания личности и обретению интеллигенцией подлинного, а не мнимого плюрализма.

СЛ. Франк в своих размышлениях об «этике нигилизма» рус­ской интеллигенции пришел к выводу, что одной из самых ха­рактерных черт типично русского интеллигентского духа явля­ется «борьба против культуры», которая ассоциируется с «не­нужным и нравственно непозволительным барством». В умона­строении интеллигенции нет места чистому понятию культуры: науку, искусство, культуру в целом русская интеллигенция трак­тует утилитарно — как достижение благ материальной цивили­зации, развитие народного образования, поднятие народного благосостояния или совершенствование политического механиз­ма. Причинами подобного «нигилистического морализма» рус­ской интеллигенции, как полагал С. Франк, оказываются рос­сийская «историческая, бытовая непривычка к культуре» и «ме­тафизическое отталкивание интеллигентского миросозерцания от идеи культуры» ради счастья большинства (народа). Служе­ние интеллигенции последней цели подразумевает аскетичес­кое самоограничение и пренебрежение к самоценным духов­ным запросам, отказ от любви к чистому знанию и предпочте­ние «живой любви к людям», наконец, подмена альтруистичес­кого служения нуждам народа («любви к ближнему») — «рели­гией абсолютного осуществления народного счастья» в формах революционного социализма («любовью к дальнему»).

Последняя метаморфоза интеллигенции (народничество) была чревата вытеснением любви ненавистью, созидания — разру­шением; отказ от творчества нового осуществлялся во имя спра­ведливого распределения старого. Подобная культурная поли­тика интеллигенции, доказывал Франк, ведет к «увековечению низкого культурного уровня всей страны», поскольку культур­ным эталоном интеллигенции становится темная мужицкая сти­хия, люди, «слабые, бедные и нищие телом и духом». В статье, посвященной интеллигентной молодежи, А.С. Изгоев показал, что кризис интеллигенции и ослабление ее влияния на истори­ческий процесс в России обусловлены «жалким» образованием интеллигенции, ее уродливым воспитанием, низким уровнем самосознания и воли, отсутствием интереса к знаниям и рас­цветом показной политической демагогии.

Выход в свет сборника «Вехи» вызвал резкую полемику как справа, так и слева — от Д. Мережковского до А. Пешехонова и В. Ильина (Ленина). Вышли в свет четыре антивеховских сбор­ника (В защиту интеллигенции. М., 1909; По вехам: Сборник об интеллигенции и «национальном лице». М., 1909; Интеллигенция в России. СПб., 1910; «Вехи» как знамение времени. М., 1910), в которых с критикой «веховства» выступили П.Н. Милюков, Д.Н. Овсянико-Куликовский, И.И. Петрункевич, К.К. Арсеньев, НА. Гредескул, М.М. Ковалевский, М.И. Туган-Барановский и др. Были, правда, и защитники «Вех» (с одобрением о знамени­том покаянном сборнике интеллигенции писали В.В. Розанов, А.П. Столыпин, А.А. Кизеветтер, А. Белый, Е.Н. Трубецкой, арх. Антоний Волынский и др.), но само заступничество некото­рых из них (например, Розанова и арх. Антония) многим каза­лось компрометирующим.

Главное, против чего восставали критики «Вех», — это «ре­негатство» либеральной интеллигенции, осмелившейся произ­вести решительную переоценку ценностей, и прежде всего цен­ностей демократической, радикально настроенной интеллиген­ции. Собственно отсюда пошло и название сборника: вехи — это меты на пути, ориентиры движения и исторического раз­вития, предназначенные либо для возвращения назад, либо для критического обзора пройденного пути (что и предпринимают авторы сборника, как и их оппоненты, и их защитники,— воз­вратиться, чтобы переосмыслить пройденное). «Вехи» положи­ли начало целой исторической традиции русской интеллиген­ции («веховской») — критически переосмыслять свое недавнее прошлое и в соответствии с приобретенным опытом менять «вехи» (идейные ориентиры своего саморазвития).

Так, вслед за «Вехами» в Советской России появились сбор­ники: «Из глубины (сборник статей о русской революции)», со­зданный в основном авторским коллективом «Вех» (1918), и по­чти одновременно в эмиграции — «Смена вех» (1921), также о русской революции, но во многом с антивеховских позиций. Много лет спустя группа диссидентов (среди которых И.Р. Ша-фаревич, А.И. Солженицын, М.К. Поливанов, М.С. Агурский и др.) подготовили сборник «Из-под глыб», вышедший за рубе­жом в 1974 г. и соединивший в себе пафос всех трех предше­ствовавших сборников, обращенный на критику советского тоталитаризма. В постсоветский период (1996) вышел в свет альманах демократической публицистики «Новые вехи» (вып. 1), объединивший Л. Тимофеева, И. Чубайса, С. Дзарасова, В. Лившица, М. Семина и Г. Мрозека вокруг «российской про­блемы». Присутствие в альманахе «веховской» традиции не­сомненно, причем оно не ограничивается только его названи­ем. Судя по настроениям современной российской интелли­генции, этой традиции не дано иссякнуть и в XXI веке.