Положительные свойства власти

САМОДЕРЖАВНАЯ ВЛАСТЬ

Отрицательные свойства власти

Схема 17. Двоевластие. Борьба за власть в Смутное время (Царь и Самозванец)

В результате борьбы царя и самозванца за власть положительные и отрицательные качества того и другого в общественном сознании пере­путываются и оба лица власти сливаются воедино под именем самодер­жавия, которое самоутверждается любыми средствами. Образ власти двоится. Возникает явление амбивалентности самодержавной власти ак­кумулирующей в себе все положительное, что ассоциируется с образом власти, и все отрицательное, что связано с абсолютизмом и деспотизмом любого самодержца.

быть сыном и законным наследником Ивана IV, в то время как Борис Годунов не мог им стать в принципе, будучи опричником Грозного и шурином его бездетного сына Федора. Другой истори­ческий пример. Пугачев в образе Петра III символизировал в гла­зах народа воскресшего законного царя, восставшего на иност­ранку и самозванку, узурпировавшую трон свергнутого ею (и уби­того) мужа. Будущее, непредвиденное властями, мстило им за взгляд, мнительно обращенный в прошлое.

Русское самодержавие породило как свою оборотную сторо­ну, как производную волюнтаризма и своей самодостаточности — самозванство, социокультурный регулятивный механизм влас­ти, полагающий некий предел безграничному по своей природе деспотизму. В. Ключевский, отмечая невыявленность или нети­пичность самозванства на Западе, а также его «разрушительные последствия», невиданные в других государствах, писал, что с легкой руки первого Лжедимитрия самозванство стало хрони­ческой болезнью российского государства. С конца XVI века и чуть не до конца XVIII века редкое царствование проходило без самозванца, а при Петре за недостатком такового народная мол­ва настоящего царя превратила в «самозванца». Череда дворцо­вых переворотов, предшествовавших восшествию на престол всех русских императриц, подтверждала устойчивый характер самозванства как регулятивного механизма истории. Нравствен­ное чувство, продолжал историк свои обобщения, нашло под­держку в «чутье политическом, столько же безотчетном, сколь­ко доступном по своей безотчетности народным массам». Само­званство было удобнейшим выходом из борьбы непримиримых интересов, взбудораженных пресечением династии: оно меха­нически, насильственно соединяло под привычной, хотя и под­дельной властью элементы готового распасться общества, меж­ду которыми стало невозможно органическое, добровольное со­глашение. Таким образом, самозванство выступало в роли меха­низма культуры, объединяющего, исподволь сплачивающего общество в условиях распада, хаоса, наслоения неразрешимых и накапливающихся количественно противоречий.

Продолжая и развивая мысль Ключевского (в духе ортодок­сально марксистского анализа социальных и идеологических яв­лений), Г. Плеханов подчеркивал, что самозванство сделалось сте­реотипной формой русского политического мышления, в кото­рую отливалось всякое общественное недовольство. Самозван­ство как социокультурная форма власти складывалась, с одной стороны, из требований, чтобы «все было государево», посколь­ку в восточных деспотиях трудящейся массе остается только вы­бирать между различными родами зависимости и она предпочи­тает зависимость от центральной власти; с другой же стороны, борьба с произволом служилых людей наводила трудящуюся массу даже в XVII веке на ту мысль, что самоуправление гораздо выгод­нее для нее, нежели бюрократическая «волокита».

Так, в самозванстве обнаруживалось резкое противоречие между желанием народа, с одной стороны, и тенденциями вос­точной монархии — с другой. В то же время в нем заключалась наивная попытка соединить, даже контаминировать идеи абсо­лютизма, самодержавия (как естественного защитника основ­ной массы населения от местных властей) и идеи стихийного «народовластия», граничащего с самоуправством, т.е. вольни­цы, а подчас и бунта в одно трудно представимое целое. Деспо­тизму личной неограниченной власти, персонифицированному в царе, харизматической личности противостоял в самозванстве прозрачно замаскированный символической фигурой «ряжено­го» царя коллективный деспотизм возбужденной толпы, столь же беззаконный, массовый, неуправляемый (можно здесь вспом­нить характерное выражение В. Хлебникова «самодержавный народ», относящееся к 1917 г., — это коллективный самозванец эпохи революций и восстаний). Царь и самозванец взаимно урав­новешивали друг друга, стихийно ограничивая тем самым без­мерность власти и внося сильную непредсказуемость в ход ис­тории подобно «раскачиванию маятника».

Уже Смута, а вслед за нею мощные крестьянские восстания, проходившие под знаменами самозванцев, явили русскому само­державию силу, принципиально массовидную, угрожающую ус­тоям традиционной власти. В XIX веке, после того, как индивиду­альному «самозванству» Николая I противостояли коллективные «самозванцы» — декабристы, а в их лице — угроза будущей Рес­публики, демократии, в истории русского самодержавия наступил новый этап взаимного противостояния самодержавия и револю­ционеров (представлявших себе и собой народ лишь теоретичес­ки, на словах). В этом отношении роль Николая I, ознаменовавше­го своим правлением новый пик авторитаризма (следующий за Иваном Грозным и Петром Великим) в истории русской культуры так же велика, как и этих двух его великих предшественников.

Закрепив полицейский образ управления страной, ужесто­чив режим цензуры и слежки (в том числе в области культу­ры), возведши донос в ранг нормальных бюрократических от­правлений государства, надолго отбросив иллюзии либерализ­ма, возможность политических, социальных и экономических реформ в стране, Николай I, последний русский царь-самозва­нец, сам того, разумеется, не желая, положил начало оппози­ционно настроенной русской интеллигенции, не просто меч­тавшей о свободах и переменах (подобное было и у предше­ственников русской интеллигенции во времена Екатерины II и Александра I в виде масонских лож, литературных салонов и зарождавшихся тайных обществ), но выступавшей уже как некая не только идейная, но и социальная общность, как сти­хийное умственное движение, не приемлющее существующую действительность и исподволь готовящее ее свержение, взрыв, революцию.

Метаморфозы русского самозванства как феномена русской и российской культуры претерпели в истории России весьма существенную эволюцию — от личного произвола безымянно­го претендента на власть до массового бунта и полномасштаб­ной гражданской войны, от абсолютного произвола самодер­жавной власти до радикально настроенной оппозиции и рево­люции. Однако перипетии борьбы за власть в России и Совет­ском Союзе XX века свидетельствуют о том, что самозванство продолжало свою жизнь как феномен не только русской, но и советской, и даже постсоветской культуры. Борьба за власть после смерти Ленина среди представителей «ленинской гвар­дии», борьба Сталина с Троцким, с левой (Зиновьев и Каме­нев) и правой (Бухарин и Рыков) оппозициями, борьба «на­следников Сталина» за партийную и государственную власть (Берия, Маленков, Молотов, Каганович, Булганин, Хрущев, Ворошилов), смещение Хрущева и борьба за власть после смер­ти Брежнева, противостояние реформаторов и консерваторов в партийном руководстве времен «перестройки», конфронта­ция Горбачева и Ельцина — все это доказывает, что феномен самозванства относится к числу глубинных, фундаментальных явлений культуры России, тесно связанных с ее ментальными основаниями, как и бинарность, а потому не может быть легко преодолен или изжит ею.