Лекция 13. Истоки русской классики

Русская дворянская культура, только сложившаяся во второй половине XVIII века как единое целое, уже к началу века раско­лолась на два конфронтирующих между собой, ориентирую­щихся на принципиально различные системы ценностей идей­ных направления или крыла — консервативно-охранительное и либерально-реформистское, что предопределило драматические процессы и движущие противоречия классической русской куль­туры всего XIX века. Все служило поводом для духовного раз­межевания и политической конфронтации этих двух субкультур русского дворянства — и отношение к «Петровским реформам», и понимание целей и задач Просвещения в России, и отношение к деспотической самодержавной власти, и крестьянский вопрос, и проблема цензурных ограничений в области культуры, свобо­ды и права личности (включая свободу совести, свободу слова, политических и общественных организаций и т.п.).

Однако торжество дивергентных процессов в русской эли­тарной культуре не означало ее кризиса и падения. Напротив, обострение идеологической борьбы в ней придало ей новый импульс динамизма, обновления; именно в борьбе крайностей, смысловых противоположностей рождалось то качество русской культуры, тот духовный взлет, которые аккумулировались в XIX веке в комплекс представлений о русской культурной классике, закрепившихся в дальнейшем в истории мировой культуры. Более того, можно сказать, что именно дивергентные процессы в русской культуре, напряженные и драматичные по своему смыслу, породили русскую классику и ее всемирный авторитет.

Действительно, русская классическая культура XIX века — период в развитии русской культуры Нового времени, характе­ризующийся зрелостью, национальной самобытностью, опреде­ленностью своего самосознания, давший наибольшее число до­стижений, признаваемых «классическими», т.е. эталонными для данной культуры, и определяющих ее «лицо» в масштабе куль­туры мировой. В отличие от многих развитых Культур Запад­ной Европы, где формирование национальной классики было связано с началом эпохи Возрождения (Данте, Петрарка, Раб­ле, Сервантес, Шекспир и др.), с эпохой классицизма (Кор-нель и Расин, Лафонтен и Мольер) или эпохой Просвещения (Декарт, Вольтер, Дидро, Руссо, Дефо, Свифт, Лессинг, Шил­лер, Гете и др.), в России классическая культура начала фор­мироваться относительно поздно — вместе с процессом пробу­ждения национального самосознания русского народа (на ру­беже XVIII—XIX веков). Поэтому и проблемы национального самосознания в классической русской культуре выходили на первый план.

Решающей фигурой здесь явился Н.М. Карамзин с его «Пись­мами русского путешественника» (1791—1795, 1801), историчес­кими повестями «Наталья — боярская дочь» (1792) и «Марфа-посадница» (1802), а затем и «Историей Государства Российско­го» (1804—1826), сделавший современное состояние и историю России специальным предметом художественного, публицисти­ческого и научного сознания всей читающей русской публики. Именно Карамзин — беллетрист и журналист, историк и рефор­матор русского языка — был на рубеже XVIII—XIX веков самой актуальной фигурой для русской культуры. В то же время, на­пример, не менее значительные по масштабу своей личности и культурной деятельности Новиков и Радищев (значение которых для их современности в XX веке сильно преувеличивалось), как верно писал об этом парадоксалист В. Розанов, распространяли «несвоевременные слова», говорили «правду», но «в то время — не нужную». Они опередили свое время, и их радикализм (того или иного рода) не был по достоинству оценен современниками, поскольку их деятельность органично не вписывалась в систему русской культуры того времени, а подчас и прямо выпадала из нее, подрывала ее целостность и стабильность; потому и не стали они классиками русской культуры своего времени.

Первым классиком русской культуры Нового времени, та­ким образом, стал именно Карамзин, еще в XVIII веке интуи­тивно почувствовавший самое нужное и самое своевременное для русской культуры начала XIX века — проблему ее нацио­нальной самоидентичности.

Следом за Карамзиным шел Пушкин, решавший иную, хотя и связанную с карамзинской, принципиально важную для Рос­сии задачу, которую Достоевский назвал в своей речи о Пушки­не «всемирной отзывчивостью». Речь шла об обретении рус­ской культурой универсальной способности отображать соб­ственными средствами темы и идеи, коллизии и образы других культур — западных и восточных, не изменяя при этом своей национальной специфике. Культурные значения разных наро­дов осваивались Россией не в качестве внешних заимствова­ний, а в качестве национально-исторической задачи самой.оте­чественной культуры, что способствовало включению русской культуры в историю мировой культуры на правах ее органичес­кой составной части, характеризующейся общими с другими ча­стями идеями, мотивами, образами, сюжетами, темами и про­блемами, ассоциациями и т.д.

Карамзин и Пушкин, предстающие как две тенденции, два «вектора» культурно-исторического развития России, — взаи-модополнительны и обусловлены один другим. Без карамзинс­кой «Бедной Лизы» не было бы ни «Станционного смотрителя», ни «Барышни-крестьянки», ни «Капитанской дочки» Пушкина; без фразы Карамзина (в заключительном эпизоде «Марфы-по­садницы»): «Народ еще безмолвствовал» — не было бы и знаме­нитой пушкинской ремарки, заключающей трагедию «Борис Годунов», — «Народ безмолвствует»; без «Истории Государ­ства Российского» Карамзина не было бы пушкинской «Исто­рии пугачевского бунта», ни той же «Капитанской дочки», ни «Арапа Петра Великого», ни вообще пушкинского интереса к истории и человеку в ней. Карамзин «очеловечил» русскую ис­торию, представил ее в художественно-эстетическом модусе, по­казал ее как национальную культурную ценность; Пушкин рас­крыл историзм человека, его сознания и бытия, «историзиро-вал» искусство слова, представил человеческий характер, лич­ностное переживание как факт истории, как культурно-истори­ческую ценность, как непреходящее национальное достояние.

Но в то же время Карамзин и Пушкин — это тенденции, хотя и взаимосвязанные, но во многом противоположные. Карамзин воплощает своим многогранным творчеством концентрацию национально-культурных сил, центростремительное стяжение русского исторического самосознания в одной смысловой точ­ке. Пушкин же — со всевозможной полнотой выражения — ярко символизирует многогранность и разветвленность нацио­нально-культурного целого, его открытость вовне, его центро­бежное расширение, безграничное жанровое, стилевое и поэти­ческое многообразие, многозначность и бездонную неисчерпа­емость смыслов. Однако при всей разнонаправленности и взаи­модополнительности творчество Пушкина и Карамзина не со­ставляет смысловой оппозиции в русской культуре. Они не по­лемизируют друг с другом, не конфронтируют между собой —

они составляют единство различного или множественность це­лого, в равной мере представляя эталонные формы русского национально-исторического самосознания в культуре, т.е. являя собой русскую культурную классику.

На рубеже XVIII и XIX веков обе тенденции русской культу­ры — центростремительная и центробежная — столкнулись и проникли друг в друга, увязались в один драматический и судь­боносный узел. Личность и Государство, творческая индивиду­альность и народ, поэт и толпа; поиск смысла, осмысленного бытия и бессмысленный бунт, смута — эти противоречивые мотивы одинаково занимают и Карамзина, и Пушкина, причем именно в их сопряжении, в их столкновении между собой. Ав­тором «Писем русского путешественника» и «Истории Государ­ства Российского», «Бедной Лизы» и «Марфы-посадницы» яв­ляется один человек — Н. Карамзин, хотя одни из его произве­дений посвящены исключительно проблемам человеческой ин­дивидуальности и межличностных отношений, другие же — ста­новлению величественного и безличного государства. Пушкин тоже является одновременно создателем «Медного всадника» и «Капитанской дочки», «Моцарта и Сальери» и «Бориса Годуно­ва», интимной лирики и квази-народных сказок.

Подобные мотивы и настроения вообще характерны для русской культуры первой трети XIX века. В идеологии де­кабристов борются государственнические и свободолюби­вые тенденции; классицистические идеи созидания государ­ства ценой самоотвержения отдельных личностей переме­жаются с романтическим стремлением разрушить государ­ственную тиранию и во что бы то ни стало раскрепостить каждую личность, по своей природе суверенную и само­бытную. А. Грибоедов воплощает в своем творчестве колли­зии классицистического рационализма, исподволь размыва­емого романтическими эмоциональными порывами, конф­ликты страсти и долга, разума и хаоса, будучи осложнены проблемой гения и отвергающей его толпы, не получают однозначного и позитивного разрешения. Подобным же об­разом «бурлит» романтическое творчество М. Лермонтова, трагически раздвоенного между пламенным эгоцентризмом неординарной личности байронического типа и резко кри­тическим взглядом на состояние российского общества, хо­лодного, бездушного, формализованного, лицемерного.

Схема 28. Центробежные и центростремительные тенденции в культуре России Нового времени

В крайне противоречивом творчестве Н. Гоголя вольнолю­бие Запорожской Сечи («Вечера на хуторе близ Диканьки», «Тарас Бульба») оттеняется фантасмагорией петербургской власти («Ревизор», «Шинель», «Нос» и др.); критика бюрокра­тического и крепостнического государства (тот же «Ревизор», «Мертвые души» и т.п.) сочетается с его оправданием и апо­логией (в «Выбранных местах из переписки с друзьями» и в тех же «Мертвых душах»); смех и слезы сливаются в гоголев­ских произведениях в одно мерцающее целое, то видимое миру, то невидимое; трезвый гоголевский реализм сводится на нет гротеском или почти средневековой мистикой.

Внутренняя противоречивость мировоззрения и творчества не оставляла в это время — время начального самосознания нации — даже самые цельные и гармоничные натуры. Пушкин, признанный родоначальник отечественной классики XIX века, символизирующий своим творчеством меру и гармонию в рус­ской культуре, явился, по выражению Г. Федотова, «певцом Империи и Свободы» (по определению, явлений несовмести­мых, несочетаемых), будучи консерватором и революционером, реалистом и утопистом одновременно или попеременно. Мно­гие из поэтов «пушкинской плеяды» разделяли с ним его убеж­дения и противоречия.

Пушкин, по Федотову, представлял Империю «с эстетичес­кой точки зрения» — как «лад и строй», как «окрыленную тяжесть» и «одухотворенную мощь», как «эстетическую строй­ность» и величественную гармонию. Русская история предста­вала у первого русского классика как непрерывное и мучитель­ное «преодоление хаоса началом разума и воли», противостоя­щим «русскому бунту, бессмысленному и беспощадному», изоб­раженному в «Капитанской дочке» и в «Истории пугачевского бунта». Однако, по словам Г. Федотова, уже сразу после гибели Пушкина разрыв Империи и Свободы в русском сознании со­вершился бесповоротно. В течение целого столетия (статья Г. Федотова была написана к столетию со дня смерти Пушкина, в 1937 г.) люди, которые строили или поддерживали Империю, гнали Свободу, а люди, боровшиеся за Свободу, разрушали Им­перию. Самоубийственного «разлада духа и силы» не могла в принципе выдержать монархическая государственность, как впос­ледствии не выдержал подобного же разлада и советский тота­литаризм. Тяжкие обвалы имперской России в 1917 и в 1991 гг.

были обусловлены неразрешимыми социокультурными проти­воречиями России, разбалансировавшими шаткий «взаимоутюр» Империи/Свободы. Империя в концентрированном виде вопло­щала централизм власти, центростремительность и закрытость культуры; Свобода означала либеральную децентрализацию вла­сти и открытость, демократическую центробежность культуры.

Другая бинарная смысловая структура, выявившаяся в рус­ской культуре ее ранней классической поры и построенная на принципе «взаимоупора», — это противостояние «охранения» и «прогресса» любого рода. Впервые эта социокультурная анти­номия отчетливо заявила о себе уже в конце XVIII века в результате раскола дворянской культуры на два враждебных по отношению друг к другу крыла — консервативное и либе­ральное. Пиком обострения отношений между этими двумя тенденциями стало выступление декабристов на Сенатской площади. Восстание декабристов явилось социально-полити­ческим результатом происходивших подспудно в российском обществе сложных социокультурных процессов, постепенно накапливавших и усугублявших идеологическое и культурное противоборство либералов и охранителей.

Поражение российских либералов в 20-е годы XIX века сви­детельствовало о неподготовленности российского общества к серьезным преобразованиям на пути сближения России с евро­пейским Западом, к любой последовательной модернизации; о глубокой и органической приверженности как «верхов», так и «низов» в российском государстве, ценностям традиционной культуры и архаическим традициям. Дилемма «Запад <н> Вос­ток», так остро стоявшая перед Россией еще с дохристианских времен, так и не получила своего окончательного завершения ни в период вялых либеральных реформ Александра I, ни в пе­риод жесткого авторитарного правления Николая I, когда она приняла определенный вид в качестве типично российской ди­леммы охранения <-> модернизации, сохранявшей свою остроту и актуальность еще со времен «Петровских реформ» и с теми или иными вариациями — вплоть до конца XX века. При этом те факторы, которые сознательно действовали как охранитель­ные, нередко оказывались стимулом для модернизации; напро­тив, явно модернизаторские проекты нередко прямо или кос­венно содействовали историческому торможению и сворачива­нию реформ.

Так, совершенно невинное при всем своем теоретическом радикализме и фатально неудачное восстание декабристов по­влекло за собой наступление реакции, разочарование либераль­ного дворянства в своих вольнолюбивых идеях и проектах, в смысле и целях борьбы за радикальную европеизацию России, общий спад дворянской активности, «потускнение» этических и эстетических идеалов дворянства, упадок дворянской полити­ческой идеологии, нараставший исторический пессимизм выс­шего класса Империи. После выступления декабристов и по­казательной расправы над «дворянскими революционерами» кризис русской дворянской культуры стал несомненным и все углублявшимся процессом; оправиться от нанесенного по дво­рянскому либерализму удара дворянской культуре в XIX веке уже не удалось. На смену дворянской культуре пришли новые культурные силы, потеснившие ее ценности и нормы, мировоз­зренческие принципы и традиции. В то же время историческое поражение декабризма укрепило самодержавие, против кото­рого, собственно, и восстали дворянские радикалы.

Вместе с тем само возникновение радикалистского движе­ния в дворянской среде косвенно было связано с централисте -кой мощью самодержавия: чем более укреплялось русское са­модержавие как социокультурный феномен, тем жестче стано­вилось духовное сопротивление ему «образованного класса», тем более резко обозначился «взаимоупор» абсолютной власти и либерального свободомыслия. Не случайно в стихотворении, посвященном декабристам, Ф. Тютчев, сурово осудивший вос­стание, написал, обращаясь к мятежникам: «Вас развратило са­мовластье...», — тем самым признав, что первоисточником де­кабризма явилась сама безграничная царская власть, своей без­мерностью спровоцировавшая безнадежный протест лучших, безрезультатно толкнувшая офицеров на Сенатскую площадь. Иными словами, декабризм как радикальное умонастроение русского дворянства и общественно-культурное движение был столь же классичен, как и формула его поражения, отложивша­яся в ленинском афоризме: «Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа».

Продолжая рассуждать о значении самодержавной власти в истории русской классической культуры, нетрудно прийти к выводу, что не будь Николая I, укрепившего самодержавие (не в пример своему старшему брату Александру, его расшатавше­му!), культура в России стала бы развиваться по-иному и в дру­гом направлении: не было бы ни позднего Пушкина, ни Гоголя, ни Лермонтова, ни А. Иванова, ни Глинки; не было бы Белинс­кого и Герцена, Тургенева и Гончарова, Достоевского и Щедри­на, Чернышевского и Л. Толстого. Споры славянофилов и за­падников, либералов и радикалов-демократов были косвенно стимулированы именно им. Политическая эмиграция и вольная печать, бесцензурные воззвания и эзоповские иносказания в литературе получили жизнь при Николае как реакция на его административные реформы, атмосферу бдительности, манию доносительства. Николай I создал тот политический и админис­тративный «пресс», под давлением которого русская культура обрела свои канонические, эталонные формы, характеризую­щиеся совмещением крайностей.

Николаевское авторитарное правление, душившее творчес­кую и политическую свободу и насаждавшее жесткое админис­трирование и слежку органов безопасности, выступило как па­радоксальный «катализатор» вызревания русской культурной классики. После ухода Николая I с исторической сцены либе­ральные реформы в России стали неизбежностью. Неизбежно­стью стали и крайности радикализма и нигилизма, естественно­научного материализма и атеизма. Неотвратимым стал и начав­шийся при Александре II процесс стремительного и необрати­мого распада Российской империи изнутри. Такова диалектика крайностей в истории русской культуры и российского обще­ства.

Противоречие между идеалом универсального государства как самоцели общественно-исторического и культурного развития (Империи) и идеалами свободы — от стихийной воли до узако­ненной демократии (свободы, различно понятой и выраженной, свободы в политическом и нравственном, эстетическом и рели­гиозном смысле, свободы общественной, общенародной и сво­боды индивидуальности, творческой и самобытной личности) оказывается сквозным фактором истории русской культуры на протяжении многих веков — фактически с XVI века по настоя­щее время. Эту сквозную культурфилософскую дилемму Г. Фе­дотов называл оппозицией Империи и Свободы. Мало кто из деятелей русской культуры Нового времени избежал этой ди­леммы — включая Пушкина, родоначальника русской класси­ки. Недаром в его произведениях узнаются черты и классициз­ма, и сентиментализма, и многих иных позднейших направле­ний художественного творчества и соответствующих философ­ских убеждений.

Следует, видимо, признать, что для российской цивилизации вообще свойственно фундаментальное противоречие между стремлением к свободе и тяготением к имперской державности, между энергичным динамизмом и суровой неподвижностью, между антигосударственным анархизмом, стихийностью и эта­тизмом, апологией государственного порядка. Невозможность соединить в рамках одного цивилизационного целого те и дру­гие тенденции, взаимоисключающие, непримиримые, приводи­ла в истории русской культуры не только к драматическим кол­лизиям противоречивых тенденций культурного развития, к ос­трой идейной, в том числе политической, философской, худо­жественно-эстетической, религиозной борьбе, но и к преобла­данию дискретности цивилизационного процесса над непрерыв­ностью культурно-исторической эволюции, к резкой смене од­них фаз в развитии государства прямо противоположными им состояниями.

В дальнейшем на протяжении всего XIX века классики рус­ской литературы, искусства, философии, науки, общественно-политической и религиозной мысли сохраняли известное рав­новесие и даже синтез центростремительных факторов куль­турно-исторического развития России (т.е. ориентированных на сохранение национального своеобразия и целостности, смысло­вой организованности) и факторов центробежных (т.е. направ­ленных на размывание национальной специфики и выход за пределы подобной семантической определенности и системнос­ти). Это в значительной степени определяло меру их «классич­ности» (в рамках истории русской культуры) наряду с собствен­но творческими критериями их деятельности. Однако это рав­новесие центробежности / центростремительности в исто­рии русской культуры было крайне неустойчивым, непрочным, переменным.

Стремление преодолеть односторонность и теоретический схематизм взаимоисключащих концепций общественного и куль­турного развития, отстаиваемых русскими критиками и публи­цистами, выдавало органическую потребность русской культу­ры в формировании «срединной культуры», т.е. области социо­культурных представлений, «снимающих» поляризацию обще­ственных настроений, интересов, ценностных предпочтений и т.п. Подобную озабоченность явственно демонстрировали рус­ские писатели-реалисты XIX века, тяготевшие к более объемно­му, многомерному мировосприятию, нежели контрастные кар­тины мира, представленные теоретиками-романтиками в виде центростремительной и центробежной тенденций в русской культуре.

Именно в этом направлении развивалась не только художе­ственная, но и теоретическая (философская), публицистическая и критическая деятельность И. Тургенева, И. Гончарова, А. Гер­цена, Н. Некрасова, несколько позднее — Л. Толстого, Ф. Дос­тоевского, Н. Лескова, Г. Успенского, А. Чехова и некоторых других художников и мыслителей, противопоставлявших пол­ноту и противоречивую целостность своего видения литера­туры и действительности партийной тенденциозности и поле­мической пристрастности критиков и публицистов из проти­воборствующих идейных лагерей, устремленных взорами на «Запад» или на «Восток».