В России

ма, система ставились в культуре и жизни во главу угла; отказ от центробежных и произвольных тяготений лиц, местных, про­винциальных стремлений и традиционных групп общества во имя национально-государственного единства и единообразия принимал формы преклонения перед общим и абстрактным, логическим и надчеловеческим законом государства. Однако возникший практически параллельно с классицизмом русский сентиментализм противопоставил культу безличного Государ­ства личность человека с его чувствами, индивидуальными переживаниями, миром частных интересов, абстрактному бес­человечному Разуму — Чувство — гуманизм, эмоциональную впечатлительность, сердечность. А. Кантемиру, В. Тредиаковс-кому, М. Ломоносову, А. Сумарокову и Г. Державину «резо­нировали» И. Богданович, М. Муравьев, И. Хемницер, И. Дмит­риев и Н. Карамзин; а творчеству августейшей писательницы Екатерины II во всем противостоял А. Радищев.

Идеи западного Просвещения на русской почве не могли обрести реальности и были обречены оставаться «чистой тео­рией», абстрактными примерами, оторванными от практики, бо­лее того, отделенными от практического воплощения непреодо­лимой бездной политических запретов, религиозных предубеж­дений и суеверий, бытовых привычек и житейской инерции, поддерживаемых институционально и идеологически. Более того, идеи буржуазно-демократического развития, взятые на воору­жение аристократами, просвещенным дворянством, в российс­ких социально-политических и культурных условиях имели шанс быть переосмысленными и переоцененными до полной их неуз­наваемости, т.е. стать совсем иными идеями. Неудивительно, что Русское Просвещение лишь отчасти совпадало по своим идеа­лам, концепциям, художественным и философским воплощени­ям с западно-европейским, а в своей основе было типологичес­ки ему близким, но качественно другим культурным явлением.

Наконец, культурная политика просвещения, проводимая социальными «верхами» общества, дворянством из император­ского и правительственного окружения, не могла не отличаться принципиальным образом от культурной политики, проводимой западно-европейским «третьим сословием» в интересах если не буквально социальных «низов» или «всего народа», то уж во всяком случае — достаточно широких демократических масс. И содержание, и направленность, и цели, и результаты одного и другого варианта просвещения были безусловно различными. Просвещение «сверху», притом в государстве, во многом сохра­нившем феодальную иерархическую структуру, феодальные институты, феодально-сословные предрассудки, неизбежно было и классово-избирательным, и дозированным, и вариативным, и тенденциозным. В буржуазных же демократиях Запада (или под соответствующим их идейным влиянием) Просвещение тяготе­ло к идеям равенства, социальной справедливости, всеобщнос­ти, доступности и т.п. Сословно-классовое просвещение тяготе­ло к функционированию по вертикали; буржуазно-демократи­ческое — по горизонтали. Отечественная и западная модели просвещения не совпадали между собой не только по своему социальному пафосу и культурному смыслу, но и по способу функционирования в обществе.

Русское Просвещение сильно отличалось от западно-европей­ского еще и тем, что идеология просвещенного абсолютизма не предшествовала демократической идеологии всеобщего просве­щения, как это было, например, во Франции, а «сопутствовала» последней, точнее — ее сама и осуществляла. Идеи социального равенства и реализации равных возможностей, внесословной ценности человека, органичности человеческих чувств природе, воспитания творческих способностей человека независимо от его происхождения и т.п., развивавшиеся на Западе под влияни­ем буржуазно-демократических процессов, в России XVIII века вступали в неразрешимое противоречие с крепостнической си­стемой хозяйства, деспотическим неправовым государством, самодержавием — средневековым национальным идеалом цен­трализованной абсолютной власти, тяжеловесной сословной и бюрократической иерархией как незыблемой основой стабиль­ности российской цивилизации, пренебрежением к личности (в том числе творческой), консерватизмом огосударствленного православия с его ориентацией на «предание» и мессианскими установками, перенесенными из конфессионального самосоз­нания на государство в целом, включая атрибуты светской вла­сти. Все это чрезвычайно ограничивало возможности реализа­ции просветительской программы в России как таковой, да и саму концепцию Просвещения в контексте русской культуры искажало до неузнаваемости.

В. Ключевский говорил в своих лекциях о своего рода «поли­тической квадратуре круга», созданной Петром и не разре-

шенной вплоть до начала XX века — о соединении просвеще­ния и рабства, деспотизма и свободы. При этом рабство пре­пятствовало и свободе, и просвещению, а деспотизм — и про­свещению, и свободе. Если свобода и просвещение, соединив­шись, образовывали смысловое целое, то, со своей стороны, рабство и деспотизм также соединяли усилия. В результате Русское Просвещение одновременно и походило на западно­европейское, и контрастировало с ним.

Образ Европы и европейской культуры в обиходе русского образованного дворянства с самого начала «Петровских реформ» приобрел характер единой, целостной, семантически нерасчле-ненной системы, в реальности никогда не существовавшей. Для образованных русских европейская культура, начиная с ее «от­крытия» для России, была наднациональным целым, искусст­венно сконструированным русским модернизированным созна­нием, — своего рода «новоделом» или «симулякром», важным для русской культуры Просвещения в качестве своего рода мат­рицы, эталона, примера для подражания и т.п. Модель европей­ской культуры, сочиненная русским полупросвещенным дворян­ством, сочетала в себе черты голландской и немецкой, француз­ской и английской, античной — греческой и латинской — куль­турных традиций и образцов, причудливо переплетенных меж­ду собой в соответствии с наивными представлениями русских неофитов о Европе и европеизме, порожденными периферий-ностью и отсталостью России. Образ «общеевропейского дома» был предвосхищен «русскими путешественниками» за три века до того, как он стал реализовываться в истории европейской цивилизации (на рубеже XX—XXI веков).

Тот язык европейской культуры, на котором изъяснялись меж­ду собой представители русской духовной и социальной элиты XVIII века, был принципиально важен не только для складывав­шейся социокультурной ситуации (инициировавшей развитие науки и философии, науки и общественной мысли, журналис­тики и канцелярского делопроизводства), но и для понимания назревавших тенденций дальнейшего исторического развития русской культуры.

Прежде всего бросается в глаза появление в русской «высо­кой» культуре XVIII века огромного числа иноязычных заим­ствований (из голландского, немецкого, латинского, позднее фран­цузского и других языков); затем борьба «архаистов» и «новато­ров» в русском языке (речь шла об употреблении церковносла­вянизмов, русских калек с европейских языков, варваризмов и неологизмов, используемых для наименования новых явлений в быту и общественной жизни, в культурном обиходе и политике, в науках и искусствах); показательна здесь и полемика Тредиа-ковского, с одной стороны, Ломоносова и Сумарокова — с дру­гой; позднее — «шишковистов» и «карамзинистов». Привлече­ние новых слов, выражений, терминов, понятий не было самоце­лью языкового творчества русских европейцев. Новая лексичес­кая ситуация в России отображала интенсивное освоение рус­ской элитарной культурой тех предметов и явлений, которые были ей до сих пор неизвестны, но практически или теоретичес­ки необходимы. Изучение языковых процессов и коллизий в России XVIII века (в том числе впервые возникшего в массовом порядке феномена полиглотии) дает ключ к объяснению всей культурной парадигмы Русского Просвещения и ее дальнейшей эволюции в начале XIX века.

Стремление русской культуры стать «равновеликой» культу­ре общеевропейской опиралось на этот искусственно сконстру­ированный образец наднационального синтеза. Поразительна на­стойчивость, с которой, например, М. Ломоносов стремился в своих риторических наставлениях представить «российский язык» универсальным и всемирным, сочетающим в себе достоинства греческого, латинского, немецкого, французского, испанского, итальянского и других европейских языков, отдельно взятых, а в достигнутом русским языком синтезе — даже превосходящим любой из них, по крайней мере потенциально. Неограниченные возможности духовного роста и самосовершенствования в рус­ле общеевропейского развития открывались в представлении рус­ских просветителей и перед отечественной культурой, нуждав­шейся лишь в толчке и достойном подражания примере.

Однако пример для подражания русской культурой был вы­мышлен, сфантазирован; Европа и европеизм в российском со­знании были порождением самой русской культуры: как тако­вые они представали в зеркале национально-русского самосоз­нания (становление которого как раз пришлось на XVIII — начало XIX веков). Подражая Западу, каким его себе представ­ляли сами русские, Россия испытала западное влияние лишь в той мере, с какой его допускала, и не столько интегрировалась в Европу, сколько интегрировала ее в себя. В результате рус­екая культура вступала с культурой европейской в определен­ные отношения, но эти отношения были далеки от какой-либо однозначности: здесь было и восхищение, и соперничество, и отталкивание, и зависть, и подражание, и возмущение, и недо­умение... Отношения России и Европы, русской и европейской (обобщенно-синтетической) культур были с самого начала про­тиворечивыми, амбивалентными, взаимополемичными, по свое­му типу близкими антиномии «любовь — ненависть», т.е. выра­жались в форме конфронтации, все того же «взаимоупора».

Однако по контрасту с идеологией западного Просвещения как его абсолютный антипод — крепостничество (подобно тому, как это происходило в США с движением аболиционизма в XVIII и XIX веках) выполняло и специфически медиативную функ­цию, сплачивая русских идеологов Просвещения под знаменами борьбы с рабством как вопиющим нарушением прав Человека, заставляя их задуматься о должном единстве национальной куль­туры, не разделенной на классовые и сословные ее варианты, о соотношении национального и общечеловеческого в социальной и культурной истории, о различиях и кричащих противоречиях культурного и социального в национальной истории (когда соци­альные реалии и отношения отстают от культурных идеалов и теоретических представлений, а культурные императивы мало способствуют нравственному и иному совершенствованию со­циальной действительности). Носители идей Просвещения, реф­лексируя окружающую российскую социальную действительность как противоречащую основополагающим принципам и идеям Просвещения, стали переживать крепостничество, государствен­ный деспотизм, бюрократию, коррупцию и т.п. как искажение и нарушение идеалов Просвещения, как воплощение непросвещен­ности России, ее «нецивилизованности» и «некультурности», хотя все эти явления, казалось, были освящены и авторитетом Петра Великого, и разумностью екатерининского либерализма.

Русское Просвещение, начиная с «Петровских реформ» и кончая «золотым веком» Екатерины, выступало как амбивалентная, обнов­ляющая и разрушительная сила по отношению к древнерусской культуре и ее ценностям, традициям и нормам Святой Руси, допет­ровской цивилизации, и в этом ярко проявлялся его модернизацион-ный характер и смысл. Просветительское обновление, однако, кос­нулось не одного только прошлого, но и настоящего, в том числе и собственных начинаний Просвещения; в этом отношении оно было не только отрицанием иного («непросвещенного»), но и самоотри­цанием самого Просвещения. Так, последовательное претворение идеалов Просвещения в России вело к распаду и в конечном счете уничтожению главного плода русского Просвещения — русской дворянской культуры как органической целостности. Просвещение в такой же степени привлекало своих сторонников, в какой ожесто­чало противников, а колеблющихся и сомневающихся — одновре­менно и притягивало, и отталкивало, и восхищало, и страшило — в зависимости от того, казался ли путь западно-европейского Просве­щения универсальным и подходящим для любой национальной куль­туры или, напротив, губительным для самобытного развития нации и страны.

Можно говорить далее об амбивалентном характере русского Просвещения, одновременно и созидавшего, и разрушавшего куль­туру и цивилизацию в России, и объединявшего нацию (как раз в это время формировавшуюся) вокруг идеалов западно-европейс­кого Просвещения (как их могли и умели понимать просвещенные русские люди), и раскалывавшего российскую культуру и цивили­зацию на поляризованные части. Тем самым резкий и драматичес­кий для русской культуры переход от ее относительно целостного (кумулятивного) состояния к последовательно дихотомичному, би­нарному принял характер цивилизационного «слома» с переменой «кода» цивилизации. Дальнейшее культурно-историческое и циви-лизационное развитие России (в ХГХ веке) приобретало принципи­ально новый, более динамичный и противоречивый характер.

Так, известный западный историк и политолог Р. Пайпс об­ратил внимание на то, что главные критики правления Екатери­ны II были стимулированы и даже порождены ею же самой: всемогущее русское государство сумело создать даже проти­водействующую себе силу, идейную оппозицию. Возникшая вслед за рождением отечественных журналов публичная поле­мика по нравственно-философским, политическим и культур­ным вопросам между государыней и подданными (Екатериной и Новиковым, например) показала, насколько стремительно развиваются в стране, понимаемой властями как вотчина и со­ответственно этому управляемой по личному произволу, сво­бодомыслие и критические оценки, подрывающие стабильность деспотического правления и желанную для него монолитность официальной культуры, воспроизводящую «идеальную» и не­противоречивую модель просвещения нации «сверху».

Н. Новиков развернул бурную общественно-благотворитель­ную деятельность, которую Р. Пайпс справедливо охарактеризо­вал как политическое новшество революционного размаха. В лице Новикова и его соратников гражданское общество впервые в рос­сийской истории начало функционировать отдельно от централи­зованного универсального государства, а в чем-то и вопреки ему. Официальным просветительским идеям, исходящим сверху, от главы государства, стали противостоять оппозиционные просве­тительские идеи, содержавшие критику официального Просвеще­ния. В среде духовной элиты России XVIII века стало развиваться идеологическое инакомыслие, в полной мере развернувшееся в идейной борьбе XIX века. По существу, в России екатерининско­го времени существовало два национальных Просвещения, две его философско-политические концепции — авторитарная, мо­нархическая и либерально-демократическая, во многом противо­положные по своей идейной направленности, пафосу, общественно-политическим целям и средствам; полемические по отношению друг к другу, а нередко и непримиримые между собой.

Русское Просвещение сильно отличалось от западно-европейс­кого уже тем, что классицизм, реализовавший идеологию абсо­лютизма, не предшествовал ему, как это было, например, во Фран­ции, а «сопутствовал», точнее — его осуществлял. Идеи социаль­ного равенства, внесословной ценности человека, органичности человеческих чувств природе, воспитания творческих способнос­тей человека независимо от его происхождения и т.п., развивав­шиеся на Западе под влиянием буржуазно-демократических про­цессов, в России XVIII века вступали в неразрешимое противоре­чие с крепостнической системой, неправовым деспотическим го­сударством, самодержавием как средневековым идеалом нацио­нально-государственного устройства, тяжеловесной сословной и бюрократической иерархией как незыблемой основой стабильно­сти российской цивилизации, пренебрежением к личности (в том числе творческой), консерватизмом огосударствленного правосла­вия с его ориентацией на «предание» и мессианскими установка­ми, перенесенными с конфессионального самосознания на госу­дарство в целом, включая атрибуты светской власти.

Сам факт существования крепостных художников и музы­кантов, актрис и архитекторов, получавших образование и обу­чавшихся мастерству за границей, но при этом не переставав­ших быть «крещеной собственностью» (А. Герцен) своих поме-

Схема 23. Противоречия Русского Просвещения

щиков, был вопиющей социальной несправедливостью и вопло­щенным нарушением принципов гуманизма, свободы творче­ства и самовыражения личности — основополагающих в запад­но-европейской культуре Просвещения. В то же время вне кре­постничества как своеобразной формы дворянского меценат­ства в России XVIII века было невозможно становление и раз­витие театра и балетного искусства, роговой музыки и домаш­них портретных галерей, дворянских усадеб как архитектурных ансамблей и садово-паркового искусства — неотъемлемых ком­понентов русской дворянской культуры XVIII — начала XIX ве­ков. Выступая в одном отношении как тормоз российского про­свещения и культурно-исторического развития, крепостничество парадоксальным образом оказывалось в другом отношении куль-туроформирующим и культуротворческим фактором, стимули­руя, с одной стороны, антикрепостнические, вольнолюбивые мотивы (как у Радищева, Новикова, а затем у Пушкина и не­скольких поколений русских писателей и мыслителей XIX века, включая Тургенева и Гончарова), а с другой — способствуя формированию определенных культурных институтов, тради­ций, потребностей и профессиональных навыков в России.

Русская культура XVIII века развивалась на протяжении боль­шей части столетия в атмосфере нестабильности — сменяющих друг друга дворцовых переворотов, реформ и контрреформ, борь­бы за власть и влияние в бюрократических структурах, интриг, фаворитизма и т.п. С началом царствования Екатерины II («век Екатерины»), несмотря на то, что многие из перечисленных осо­бенностей послепетровского развития России сохранились в том же виде, наступил период консолидации социальных и культур­ных сил просвещенного дворянства: складывается альянс правя­щей и духовной элиты страны, возникают предпосылки для ли­берально-правового преобразования государства в форме кон­ституционной монархии (екатерининский «Наказ» Комиссии Уложения), Россия вступает на путь поступательно-эволюцион­ного развития. Личность Екатерины II с ее культурной и соци­ально-политической программой (сама императрица выступает как драматург и прозаик, как издатель и основной автор журна­ла «Всякая всячина», как инициатор конституционного проекта — «Наказа», как «друг по переписке» французских просветите­лей Вольтера, Дидро и т.д.) все более заметно проявляет себя как персонифицированное воплощение «государственного либе­рализма», по необходимости непоследовательного, вялого, осто­рожного, но тем не менее авторитетного и влиятельного — как на различные направления национально-культурного развития, так и на всю атмосферу общественной жизни в России, т.е. выступает как медиативный (срединный) фактор российской социокультурной истории.

Однако разразившаяся Крестьянская война (восстание под руководством Е. Пугачева), а затем и отзвуки Французской ре­волюции в России положили конец официальному развитию литературного и политического либерализма, привели к ужес­точению консервативно-охранительных тенденций в культурной политике Екатерины: началась борьба с инакомыслием в лице А. Радищева и Н. Новикова, был законсервирован конституци­онный и в значительной мере антикрепостнический проект гра­фа Н. Панина и Д. Фонвизина, были запрещены масонские орга­низации, введена цензура. Не зависимая от власти духовная куль­тура подозревалась в антиправительственных намерениях и политической оппозиционности. Характерна легендарная фра­за Екатерины, сказанная ею в связи с выходом в свет книги Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), где содержались выпады против самодержавия, крепостничества, социального неравенства и других нарушений «человеческого естества»: «Бунтовщик хуже Пугачева».

Представитель идейной оппозиции квалифицировался как политический враг, причем даже худший, нежели самозванец, бунтовщик, развязавший в стране гражданскую войну и поста­вивший власть на грань национальной катастрофы. Так, только сложившаяся в России во второй половине XVIII века как еди­ное целое дворянская культура уже к концу века раскололась на официальную и оппозиционную, т.е. фактически выделились два конфронтирующих между собой крыла — консервативно-охранительное и либерально-реформистское, что предопреде­лило драматические процессы и движущие противоречия клас­сической русской культуры XIX века.

Впрочем медиативность централистской культурной полити­ки Екатерины была весьма специфической: пытаясь сформули­ровать «срединную» позицию по кардинальным вопросам об­щественно-политического устройства, философии, нравственно­сти, права и т.п., Екатерина сопрягала такие крайности, в отно­шении которых даже трудно было представить некую «равно­действующую». Вот, например, некоторые тезисы знаменитого екатерининского «Наказа»: «Гражданское общество, так как и всякая вещь, требует известного порядка; надлежит тут быть одним, которые правят и повелевают, а другим, которые пови­нуются»; «Какого бы рода покорство ни было, надлежит, чтоб законы гражданские с одной стороны злоупотребление рабства отвращали, а с другой стороны предостерегали бы опасности, могущие оттуду произойти»; «Не должно вдруг и чрез узаконе­ние общее делать великого числа освобожденных»; «Слова не вменяются никогда во преступление, разве оныя приуготовля­ют, или соединяются, или последуют действию беззаконному». Фактически многие суждения и назидания Екатерины несли на себе печать непреодолимых противоречий, несовместимых тре­бований и исходных установок — отражение противоречий рус­ской культуры XVIII века.

Дарование Екатериной II новых «вольностей» дворянству было органически связано с усилением крепостничества, а апология «просвещенной монархии» была не более чем парадный фасад (украшенный западно-европейской либеральной фразеологией и символикой) все того же восточного абсолютизма (державин­екая Фелица — недаром именно «киргиз-кайсацкая царевна», а ее придворный сановник — лирический герой Державина — носит титул «мурзы»). Однако не следует преуменьшать роли знаковых атрибутов и культурной семантики российской влас­ти и общественной жизни России в XVIII веке: и, опыты высо­чайшего законотворчества (знаменитый екатерининский «На­каз»), и апелляция к европейским авторитетам Вольтера, Дидро, Монтескье, Руссо, Лессинга, Гельвеция, и сама либеральная сти­листика официальной идеологии, и игра императрицы в демок­ратические принципы, и апология «просвещенной монархии» в «век Екатерины» — создавали определенную духовную и эмо­циональную атмосферу, благотворную для развития русской культуры не по одному лишь «мановению» монаршей воли, но в соответствии с логикой имманентного ее саморазвития, содей­ствовали расцвету профессионального творчества во всех сфе­рах культуры, стимулировали идейные, стилевые и жанровые искания деятелей культуры.

Все это создавало условия для расцвета русской дворянской культуры и развития плюрализма в различных сферах: литера­туре и философской мысли, науках и искусствах, архитектуре и государственном строительстве, эстетических вкусах и нрав­ственно-религиозных представлениях; это создавало также пред­посылки для все более широкого распространения идей и кон­цепций западно-европейского Просвещения среди образован­ных людей. Тот язык культуры, на котором изъяснялись между собой представители русской духовной и социальной элиты XVIII века, был принципиально важен не только для складывав­шейся социокультурной ситуации, но и для понимания назре­вавших тенденций дальнейшего исторического развития русской культуры. Поэтому изучение языковых процессов и коллизий в России XVIII века дает ключ к объяснению всей культурной па­радигмы русского Просвещения и ее дальнейшей эволюции в начале XIX века.

Впервые обретенный русской культурой действительный плю­рализм вкусов и стилей, ценностей и норм, традиций и идеалов не мог не отразиться на бытовом поведении людей XVIII века, которые, по сравнению с человеком Древней Руси, могли раз­виваться и реализовывать себя с неизмеримо большей степе­нью потенциальной свободы. Однако эта потенциальная свобо­да была осложнена принципиально новыми культурными функ­циями как феноменов быта, так и особенностей поведения, от­крывшимися в результате «Петровских реформ». По существу, в бытовом поведении русского дворянства произошла настоя­щая революция: оно оказалось вписанным в иную норматив­ную систему и обрело новый культурный смысл.

Вот как характеризует смену культурной парадигмы в этом аспекте Ю.М. Лотман: «Русское дворянство после Петра I пере­жило изменение, значительно более глубокое, чем простая сме­на бытового уклада: та область, которая обычно отводится бес­сознательному, «естественному» поведению, сделалась сферой обучения. Возникали наставления, касающиеся норм бытового поведения, поскольку весь сложившийся в этой области уклад был отвергнут как неправильный и заменен «правильным» — европейским. В результате русский дворянин в петровскую и послепетровскую эпоху у себя на родине чувствовал себя «в положении иностранца»: «чужое, иностранное приобретает ха­рактер нормы»; «правильно вести себя — это вести себя по-иностранному, т.е. некоторым искусственным образом, в соот­ветствии с нормами чужой жизни» (или «правилами неродного языка»).

Формы поведения и бытового общения, бывшие на Западе «естественными и родными», а значит, «неощутимыми», в Рос­сии приобретали акцентированный, демонстративный характер. Получалось, что «европеизация акцентировала, а не стирала неевропейские черты быта, ибо для того, чтобы постоянно ощу­щать собственное поведение как иностранное, надо было не быть иностранцем», «надо было усваивать формы европейского быта, сохраняя внешний, «чужой», русский взгляд на них, надо было не становиться иностранцем, а вести себя как иностранец». С другой стороны, «усвоение иностранных обычаев отнюдь не отменяло, а порой даже усиливало антагонизм по отношению к иностранцам». Те сферы жизни, которые поначалу восприни­мались как «естественные» и незначимые, стали ритуализиро­ванными и семиотизированными при инверсии. «Образ евро­пейской жизни удваивался в ритуализованной игре в европейс­кую жизнь. Каждодневное поведение становилось знаками каж­додневного поведения». Таким образом, «бытовая жизнь приоб­ретала черты театра».

Парадоксы культурно-исторического развития России в XVIII и в первой половине XIX веков получили концентрированное выражение в явлении, получившем наименование «демократия несвободы» (выражение К. Маркса), т.е. противоречивой нрав­ственно-духовной связи «верхов» и «низов» общества. Речь идет в данном случае о том, что русское дворянство испытывало на себе пресс, бремя тех же самых тягчайших условий, в которые оно само в силу исторической диалектики поставило большин­ство населения своей страны в прошлом. Нельзя быть свобод­ным, угнетая других, не может быть свободным народ, угнетаю­щий другие народы. Но народ, который несвободен, стремится к свержению этой несвободы. И поскольку он стремится к ее свер­жению, постольку интересы его освобождения совпадают с ин­тересами всех угнетенных. И вот на известный период времени интересы освобождения дворянства несомненно совпали с инте­ресами освобождения других слоев в России (М.А. Лифшиц).

Так, характерные исторические личности — «солдатские пол­ководцы» Суворов и Кутузов, соединявшие в себе деспотизм и чудачество (как форму выражения социального протеста), были сами солдатами, «слугами» русской империи. «Демократию не­свободы» очень характерно выражал И.А. Крылов: едва ли есть что-либо более народное, чем произведения Крылова, его бас­ни, изречения, сказки, хотя сам он по своей идеологии был кон­сервативен и никак не может быть отнесен к революционерам. Подобным же образом можно оценить, например, творчество скульптора Ф. Шубина, портретистов Ф. Рокотова, Д. Левицко­го и В. Боровиковского, композиторов В. Пашкевича, М. Бере­зовского, И. Хандошкина, Д. Бортнянского и других деятелей русской культуры XVIII века, соединявших как в своем творче­стве, так и в социальном поведении черты демократизма и со­словной психологии, тягу к фольклору, народному быту и изыс­канный аристократизм вкуса, а также создававших подлинно народное искусство и воплощавших в своих произведениях рус­ские национальные характеры.

Диалектика русской «демократии несвободы», как показал М. Лифшиц, выражалась в том, что, с одной стороны, русское дворянство, изведав на себе все бремя всеобщего закрепощения, выступало в известном смысле как освободительная сила и про­тивостояло самодержавию как действенному фактору своей несвободы; с другой стороны, само самодержавие являло собой своего рода «демократию наизнанку»: оно было демократично в том смысле, что мешало «аристократии развернуться до полной свободы» и не давало дворянской культуре окончательно ото­рваться от народной культуры и общенациональной психоло­гии. Русское самодержавие и русское дворянство выступали в XVIII веке как факторы взаимного «торможения» и «ограниче­ния» — как в отношении свободы, так и демократии.

В целом русское общественное движение, по наблюдениям М- Лифшица, отличает направленность «сверху вниз»: от дво­рянства к разночинству, от интеллигенции к народу; лучшие представители дворянства уже в XVIII веке умели улавливать идущие снизу токи, идущее снизу нравственное напряжение, воспринимать его и выражать в форме русского народного дво­рянского искусства. Все эти противоречия в совокупности спо­собствовали тому, что в России было накоплено «больше всего взрывчатого материала», что именно в России развивалось то «последовательное радикальное стремление к освобождению», которое в дворянской культуре вылилось в движение декабрис­тов, позднее петрашевцев и т.д.

Если русское самодержавие во всех своих социокультурных проявлениях выступало как централизующая сила, то предста­вители русской культуры XVIII века (дворянской и начавшей складываться разночинской), выражавшие тенденции демокра­тизма, духовного освобождения, радикального обновления, ди­намичного развития, представляли силу децентрализующую. Таким образом, в ядре русской культуры XVIII века обозначи­лись два взаимоисключающих тяготения — центростремитель­ное и центробежное, которым в дальнейшем предстоит играть в русской культуре главенствующую роль. Однако уже в рам­ках культуры Просвещения эти тенденции заявили о себе дос­таточно ярко и определенно, выступая как движущее социокуль­турное противоречие эпохи. Причем чем острее заявляло о себе это противоречие, тем значимее оно было для русской истории, для истории отечественной культуры. Важно отметить, что обе силы в русской культуре XVIII века — и центростремительная, и центробежная — были тесно взаимосвязаны и часто выступа­ли как причина и следствие друг друга. Более того, и центрост­ремительная, и центробежная тенденции русской культуры XVIII века были ярко выраженными функциями смыслового Центра (политического и эстетического, сакрального и дидактического и т.п.) и диктовались то притяжением к нему, то отталкиванием от него.