Заключение

Как видим, Россия, и Сибирь особенно, проявляла давнее и в какой-то мере естественное, географически обусловленное тяго- тение к монгольскому миру. Совсем необязательно быть стойким евразийцем и считать восточных славян более “азиатами”, чем они есть на самом деле [I]. Если европейская часть России являет нам тысячелетний пример своего собственного, “ни Запад, ни Восток”, мученического пути в истории, то Сибирь, географиче- ски азиатскую, и по своему общественно-культурному типу, без особых натяжек, следует считать Востоком.

Примечательно, что выходцы из России, в большинстве своем сибиряки, оставили заметный след в монгольском обществе. Одна из волн, пополнившая Монголию русскими, была связана с событиями, главным образом в Сибири, порожденными революцией. Эта волна принесла в Монголию и тех, кто бежал от нового порядка и тех, кто за него боролся и не только у себя в России, но и на территории тогда еще богдыхановской Монголии. В итоге монгольская земля стала местом постоянного проживания для тех и других, а русское кладбище, что в окрестностях Улан- Батора, навечно примирило их классовую ненависть друг к другу. Поэтому мнение, бытовавшее ранее среди значительной части монголов, а позже и в среде советских специалистов о том, что “местные русские это сплошь бежавшие семеновцы, конечно же, не соответствовало действительности.

Что же являют собой ныне потомки тех, кто осваивал монгольские просторы почти столетие назад? Их численность по последним данным составляет немногим более 1 тыс. человек. Отток русских особенно усилился во второй половине 1980-х гг., в период наибольшего обострения монголо-советских отношений. Вслед за составами советских специалистов из Монголии потянулись “местные”: старики к детям, обосновавшимся после учебы в России, среднее поколение, лишившись рабочих мест, к родственникам в Бурятию, Читинскую, Иркутскую область с мечтой устроится на новом месте. У оставшихся же степень вживаемости в современное монголь-

109

ское общество оказалась достаточно высокой. Выделим, по крайней мере, две исходные позиции, на которых основывается данный вывод.

Язык. Поколение 25-35-летних отличается от своих роди- телей и детей прекрасным знанием разговорного монгольского языка. Это знание позволило им при обострении экономической и политической ситуации в Монголии разрешить ряд проблем. Во-первых, продолжать общаться с внезапно “забывшими” русский язык монголами; во-вторых, с уходом советских специалистов сохранилась возможность трудоустроиться в чисто монгольских организациях; в-третьих, довольно успешно войти в сферу мелкого спекулятивного бизнеса. Несомненно, в такой ситуации свою роль сыграл и уровень образованности. Практически все “местные русские” данного возраста имели за плечами среднюю школу.

Способность к восприятию традиционности монгольского общества... Эта сторона жизни русской колонии в Монголии является наиболее интересной. Позволим сделать небольшой вывод, вытекающий из личных наблюдений. В целом “русско- советский” бытовой уклад “местных” (квартирный интерьер, пища, преимущественное общение с другими русскоязычными и т.п.) не исключает основательных знаний монгольских обычаев, традиций и участия в их отправлении. Кстати, в недавнем прошлом относительно безболезненное вхождение “из одной традиции в другую” было характерным собственно и для монгольского населения. Процесс советизации и социалистического строительства сделал монголов восприимчивыми к новым нормам и реалиям. Это произошло еще более быстро, чем привнесение в свое время буддизма на территорию Монголии. Как буддистские, так и советские традиции монголы восприняли в достаточной степени спокойно, исправно исполняя “обряды” и тех, и других с неторопливостью кочевника. Так “местные русские” вполне успешно ориентируются ныне в элементах различных культурных укладов.

Значительное влияние на различные сферы жизни монголь- ского общества в 1920-30 гг. ощущалось со стороны тех сибиря- ков, которые прибывали в Монголию для работы из Советско-

110

го Союза. В последние годы наибольший интерес вызывают вопросы, связанные с ролью ряда сибирских политических деятелей. Этот интерес проявляют как монгольские, так и зарубежные исследователи (I). Еще совсем недавно в оценках монгольских авторов, принадлежавших к новому демократическому направлению, превалировал в цепом негативный результат для Монголии при анализе взаимоотношений ее как с царской Россией, так и с Советским Союзом. Применительно к

70. летнему советскому периоду в жизни страны сами монгольские критики называли его периодом “иждивенчества”, которое, якобы, укоренилось в монгольском обществе в условиях всеобъемлющего присутствия Советского Союза. Наиболее радикальные из авторов в культивировании данного явления видели вину только “старшего брата”.

На наш взгляд, на самом деле не было ни того, ни другого. Случившаяся историческая связь, даже при резком революци- онном повороте не смогла нарушить того, что было присуще философии кочевнического общества. Именно увлечение соседа широкомасштабными преобразованиями на чужой территории позволили монгольскому народу сохранить то своеобразие, в кото- ром он и продолжает находить жизненные силы.

На протяжении ряда десятилетий в партийно-государственных органах Монголии, от низших и до самых высших эшелонов власти, явственно ощущалась главенствующая роль тех, кто в свое время получил образование в Советском Союзе, в том числе в учебных заведениях Восточной Сибири . Но существует еще один интересный факт. По нашим наблюдениям, среди новой, уже демократической элиты Монголии также немало лиц, получивших образование в Советском Союзе. В середине 1980-х гг. часть из них стояла у истоков таких политических партий, как Демократическая, Социал-демократическая, Национального прогресса и др.

Перемены, происшедшие в обеих странах, в значительной степени повлияли на снижение уровня во всех областях сотруд- ничества, хотя и сегодня Восточная Сибирь продолжает занимать важное место в российско-монгольских связях. Но необходим уже “свежий” взгляд из Сибири на Монголию, чтобы две огромные части Востока нашли возможные пути взаимодействия.

111