угнетенных народностей Азии. Да здравствует свободный монгольский народ! Да здравствует объединение всех монгольских племен и счастливое их будущее!” [48]. В таком же духе выступил и Б.Барадин.

Упомянув о Чингис-хане и его государстве, о последующей истории Монголии, он отметил, что “...наши халха-монголы образовали Народное правительство и после долгого застоя начали строительство своей государственности” и пожелал плодотворной работы “по объединению всех монгольских племен” [49].

В целом соглашаясь с Б.Б.Батуевьм в том, что по таким единичным высказываниям трудно делать далеко идущие обобщающие выводы о взглядах этих и других деятелей по перспективам дальнейшего исторического развития монголоязычных народов в новых условиях, все же отметим реальное присутствие в то время в теоретическом багаже обще- ственной мысли уже Советской Бурятии прежних взглядов, в том числе и “старых” автономистов, на возможное государственное устройство монгольских народов.

3. Участие сибиряков в общественно-политической жизни Монголии

На протяжении веков Восточная Сибирь являлась своего рода “мостом”, который связывал Россию и Монголию. Селенгинск, Кяхта, Верхнеудинск, Иркутск сыграли важную роль на этапе первоначальных контактов русских и монголов. Через Восточную Сибирь происходило взаимовлияние и взаимопроникновение культур этих народов. Поэтому не является случайным и то, что выходцы из России, в большинстве своем сибиряки, оставили заметный след в жизни монгольского общества. В значительной степени данная проблема связана с историей русской колонии в Монголии.

Процесс “собирания” русской колонии в Монголии был протяженным во времени и разнопричинным. На основе уже имеющихся исследований вполне явственно выделяется несколько этапов в процессе формирования и развития колонии.

84

Первый этап фактически начинается с 60-х гг. XIX в., когда, согласно Пекинскому договору 1860 г. в Урге в 1861 г. было открыто консульство России. Заметим, что речь идет о начале формирования так называемой постоянной колонии, ибо проникновение бурятских и русских поселенцев на монгольскую территорию происходило и ранее в силу “прозрачности” границ между Россией и Цинской империей. Наиболее значительная русская колония в Монголии находилась в Урге - политическом и религиозном центре страны. Первые купцы приехали сюда вместе с консулом Я.П. Шиш- маревым - инициатором многих полезных дел в Урге, который прослужил в консульстве почти 50 лет.

Сибирская торговая экспедиция (1910г.) отмечала в отчете, что русские в Урге “не имеют особого квартала, хотя размещены приблизительно кучкой..., ничтожно их здесь влияние, так плохо они устроились”. И далее: “...разбросанная, разрозненная,

конкурирующая в грошовых счетах между собой, не имеющая общественных идеалов и задач, влачит русская колония жалкое существование, не создав... не только господствующего, влиятельного положения, но сколько-нибудь заметного, отличительного характера” [50].

На наш взгляд, специалисты из торговой экспедиции явно переусердствовали в своих критических оценках. Каким же образом колония могла заиметь “общественные идеалы и задачи” и, тем более, приобрести “господствующее, влиятельное положение”, если в самом российском общественном мнении монгольский вопрос выглядел крайне противоречивым, а шаги государственной власти в отношении Монголии были слабо очерчены и нерешительны [51]. Разумеется, причины такой нерешительности заключались в той ситуации, в которой оказалась сама Россия при проведении дальневосточной политики. Другим препятствием активизации русских поселенцев в Монголии являлся жесткий контроль со стороны маньчжурских властей. И все же с началом

19. в. постепенно влияние русских колонистов возрастает.

Таким образом, на первые годы XX в. приходится начало второго этапа в истории развития частицы российского общества на монгольской земле. Именно в начале века происхо-

85

дит и значительный рост русской колонии. К сожалению, вопрос о ее численности в динамике специально не ставился в монголоведной литературе. Есаул Тонких, посетив Монголию в 1909 г., привел в отчете сведения, согласно которым всего в Монголии русских насчитывалось 500-600 человек, из них 300

• постоянные жители Урги. И.М.Майский в 1919 г. определил русскую колонию в 3 тыс. Японец Ошима в том же году насчитал 1500 граждан России (из них 500 евреев) [52]. Е.М. Даревская приводит также приблизительные цифры, относящиеся ко времени русско-японской войны и революции 1905-1907 гг.: примерно 300-400 человек [53].

Русские, как и их будущие советские последователи, обслуживали производства, где требовалась достаточная квалификация при работе с паром и электричеством. Они работали на предприятиях зарождавшейся монгольской обрабатывающей промышленности. Пожалуй, это было одним из основных отличий их от китайцев, японцев, европейцев и американцев, которые, главным образом, занимались скупкой, перепродажей монгольского сырья и торговлей привозным товаром. Если говорить о деятельности в этой сфере русских предпринимателей, то и здесь их уровень в чайном бизнесе, в организации заготовок скота и шерсти, в целом в торговле был чрезвычайно высок.

Известия о русско-японской войне и о событиях революции 1905-1907 гг. в России доходят до колонистов, а через них и до монголов. Хотя, как отмечает Е.М. Даревская, служащий Ургйиского отделения Русско-Китайского банка М.М.Осокин написал редактору газеты “Байкал” И.А. Игумнову, что “нас ничем не прошибешь” [54], скорее всего речь шла о торговой части русской колонии. Существовало достаточно каналов, по которым сведения проникали в Монголию. Только официально, по заграничным паспортам и билетам, в 1906-1907 гг. в Монголию выехало 678 человек [55]. Но в несколько раз большее количество сибиряков “посещали” Монголию нелегально. Причиной служили повседневные естественные связи жителей пограничной полосы Сибири с Монголией (особенно в районе Кяхты - Троицкосавска), которые “выезжали в Монголию для

86

торговли, на охоту, ловлю рыбы, рубку леса, на пастбища и сенокосы, на прииски и другие отхожие промыслы, лечиться на минеральные источники, на прогулки и т.п. К русским жителям Монголии - сибирякам приезжали из Сибири по делам и в гости родственники, друзья, знакомые” [56].

Существовала и обратная связь с монгольской стороны. Монголы часто бывали в России, прежде всего в Кяхте и Троицкосавске. Е.М.Даревская отмечает, что, например, за 1905-1907 гг. монгольскими возчиками было поставлено в Кяхту 67 тыс. возов сена, 47 тыс. возов дров, в обоих направлениях прошли десятки торговых караванов. За эти же годы 326 монголов посетило Кяхтинский музей [57]. Имеются данные и о том, что монголы пребывали в России и более длительное время, доезжая до Иркутска [58].

Революционные события в Прибайкалье и Забайкалье, известия о деятельности Красноярского и Верхнеудинского Советов рабочих рабочих депутатов оказали определенное влияние и на политическую обстановку в самой Монголии. выступления аратов как во Внутренней, так и во Внешней Монголии приобретают антифеодальную направленность. Они вошли в историю под названием “дугуйланское движение”, когда араты создавали свои хошунные органы самоуправления - ардын дугуйлан (“народный круг”). С 1905 г. этим движением были охвачены значительные территории Монголии. Одним из известных его руководителей был народный герой Монголии Аюши (1858-1938). Происходили и городские выступления. Как отмечает Л.П.Попова, в !907 и в 1912 гг. в Урге вспыхивали бунты городской бедноты и низшего ламства [59]. Из феодальных деятелей - борцов против маньчжуров

• наиболее известны тайджи Тогтохо в Восточной Монголии и лама Дамби-Джанцан (Джа-лама) в Западной Монголии (III).

Особую роль в распространении российского влияния в Монголии играла русская литература, а также периодические издания, выписываемые русским жителям. Исследователи отмечают, что среди оппозиционных изданий в Монголии в свое время “побывал” и знаменитый герценовский “Колокол”, поступавший морским путем через Китай [60]. В свою очередь,

87

монголы интересовались тем, что пишут в русских газетах. Близилось время появления в Монголии своей национальной прессы, в создании которой ведущая роль будет принадлежать известному бурятскому ученому и общественному деятелю Ц.Жамцарано (Ж.Цэвэн). Но прежде следует заметить, периодические издания на монгольском языке все же сущест- вовали, хотя были, мягко говоря, немногочисленны, а выпуск их кратковременен. Речь идет о газете “Монгол угийн бодорол” (“Монгольская мысль”) и журнале “Монгол ер угийн сэтгуул” (“Монгольское слово”) (IV). Нельзя не отметить еще одно монголоязычное периодическое издание, журнал-газету “Монголын сонин бичиг” (“Монгольские новости”). Если два первых издания выходили по инициативе манчьжуро-китайской администрации, то “Монголын сонин бичиг” издавалась с 1909 г. в Харбине по российской инициативе при управлении КВЖД (V). Как утверждает проф. Ш.Б.Чимитдоржиев, толчком к появлению газеты послужило издание японцами во Внутренней Монголии газеты и учебников на монгольском языке [61]. В связи с появлением нового издания харбинский “Вестник Азии” писал, что газета ставит своей целью “поднятие культурного уровня монголов и распространения среди них правильных сведений о России и ее мирных культурно-экономических интересах на Дальнем Востоке, ...содействие укреплению и развитию торгово-экономических связей Монголии с Сибирью, Забайкальем и прилегающей к Монголии полосой КВЖД” [62]. О популярности газеты среди монго.)1ьских князей говорил и известный монголист, проф.

В.Л.Котвич [63], несмотря на то, что встречались неточности в переводе и ошибки в монгольском написании [64]. Очевидно, что сотрудничество монголов в такого рода периодических изданиях, даже выходивших по инициативе китайской или российской администраций, имело очень важное значение для развития монгольской общественной мысли. К примеру, в харбинской газете работали и сотрудничали Хайсан-гун (редактор), Бадрахбатор, Д.Бодо и другие. Л.П.Попова пишет, что в работе редакции принимал участие и Ц.Жамцарано [65]. В этой связи можно предположить, что во многих материалах газеты при-

88

сутствуют мысли, высказываемые Ц. Жамцарано еще до приезда в Монголию. Мы говорим о предположении, так как иногда установить авторство бывает весьма затруднительно, по причине того, что помимо использования псевдонимов, в изданиях того времени частыми были так называемые редакционные статьи и различного рода рубрики, в которых явно прослеживалась коллективная мысль. Одну из подобных статей из рубрики “Размышления” приводит в своей работе В.Л. Успенский. На наш взгляд, в ней присутствует историко-просветительский стиль Ц.Жамцарано. Сам Ц. Жамцарано писал: “Еще после первой русской революции, приблизительно около 1906-1907 гг., зародилась у меня мысль заняться популяризацией научных знаний среди монгольских племен. С 1911-1912 гг. начинается моя культурно-просветительная работа в Монголии, в Урге” [66].

В статье угадываются высказывания Ц.Жамцарано по единению монгольских племен с историческим обоснованием такого единения. В качестве подкрепления данного предположения необходимо привести полный текст статьи.

“В древности Чинтис богдо-хан подчинил нашу северную Монгольскую страну. Возникло великое государство, в котором ханы из поколения в поколение передавали друг другу свой престол. Впоследствии в Срединном государстве возвысились маньчжуры и основали государство Дай Цин. Милосердие владыки Канси было таким же великим, как у Неба. Поэтому монголы обрадовались и по своей собственной воле вошли в состав государства Цин. Династия Цин поддерживала с монголами родственные отношения, была очень милостивой. В последние годы маньчжуры забыли о своем происхождении, по пожеланию китайских чиновников учредили на монгольской земле китайские официальные органы и так стали управлять монголами. Какие бы дела не случались, все решалось несправедливо, наших монголов подавляли силой. Если указать только на это, то будет не все. Поэтому у монголов появилась мысль о самостоятельности.

Ныне революционеры, свергнув с престола маньчжурского императора, решили учредить республику. В этот период

89

представляется благоприятная возможность возродить дос- тояние нашего прежнего Чингис-богдо. Поэтому все ваны, гуны и дзасаки многих монгольских хошунов возвели на ханский престол светлого, как солнце, десятитысячелетнего богдо, установили девиз его правления “Многими возведенный”, во все стороны распространили (его славу). Истинно это есть исход наших монголов из темной страны и их вступление в светлый мир.

Только монголы Внутренней Монголии не привели в порядок свои мысли, мечутся туда-сюда, одураченные хитрой политикой китайцев. Почему так происходит? Разве они не слышали как в удобный момент революционеры говорили, что Юань Шикай договорился с Цинами? Сначала решили, что маньчжурские императоры будут получать престол по наследству, не будут лишь заниматься государственными делами и выходить из внутреннего дворца и будут получать от Китайского государства 4 миллиона юаней в год. Теперь же, когда великая власть в его (Юань Шикая) руках, он уничтожил монархию и дошел до того, что переселил вдовствующую императрицу из внутреннего дворца в Ихэюань, отменил дотацию в 4 миллиона юаней. Неизвестно, куда он их выкинет завтра. Очень странно, что многие монгольские добродетельные и мудрые нойоны, точно зная об этом обмане маньчжуров Юань Шикаем, собираются последовать за

республикой. Если они действительно объединятся с респуб- ликой, то на монгольской земле сразу появятся китайские округа и уезды, распоряжаться будут китайские чиновники, на прокорм будут поставлены войска; так будет осуществляться управление монголами. На целинные земли хошунов переселят китайских земледельцев, которые превратят их в пашню. Если так произойдет, то китайцы будут прибывать на монгольскую землю день ото дня, и их станет очень много. Когда солдаты и китайцы соберутся на северных землях и в соответствии со своими старыми принципами начнут своевольно притеснять монголов, то наши монголы, очнувшись, скажут: “Станем сильным государством и отделимся от Китайской Республики”, - но будет уже поздно.

Поэтому мы хотим, чтобы знатные, мудрые и просвещен-

90

ные люди Внутренней и Внешней Монголии быстро очну- лись в это важное и благоприятное время и подумали о пользе дела. Пусть их помыслы и днем и ночью будут направлены на объединение устремлений, поддержку столичного богдо-хана, упрочение своей земли, защиту своих аймаков и племен. К этому призываем” [67].

Относя, таким образом, возможность написания данной статьи под руководством или влиянием Ц.Жамцарано, не следует думать, что он не предвидел реальных трудностей на этом пути, даже после провозглашения Монголией независимости от Китая. Так, именно он в письме к В.Л.Котвичу отмечал, что правительство “несколько оптимистично смотрит на дело: ему кажется - вся Монголия с Севера до Юга, с Востока до Запада будет собрана воедино” [68].

’ Виной тому были серьезные внешнеполитические трудности. Даже Россия, сторонница собирания монгольских земель, бьыа связана как тайными договорами с Японией о разделе сфер влияния, так и зависимостью от европейского союза с Англией и Францией, что требовало осторожного отношения с Китаем. Но та же “Монгольш сонин бичиг” указывала и на внутренние факторы, имевшие место в Цинской империи и ведущие к фактическому ее развалу. В ответ на утверждение китайских газет о том, что борьба Монголии за независимость есть единственно результат действий России, газета писала: “Если это так, то тогда тот факт, что ныне Хулунбуйр, Тибет и Внутренняя Монголия не хотят объединяться со Срединным государством, есть тоже результат подстрекательства России? Почему это происходит? Не произошло ли это главным образом оттого, что китайское правительство проявляет ежедневное стремление отнять у Монголии право на самостоятельность?” [69].

Мысли о единении монгольских народов и размышления Ц.Жамцарано по поводу государственного устройства Монголии получат свое дальнейшее развитие уже в первых национальных периодических изданиях, выходивших под его руководством. В

1911. г. Ц.Жамцарано был направлен в Ургу в качестве сотрудника российского консульства и вскоре сделался

91

советником при правительстве богдо-гэгэна по делам обра- зования и культуры. С весны 1912 г.начал издаваться научно- популярный журнал “Шинэ толь” (“Новое зерцало”), его сменила газета “Нийслэл хурээний сонин бичиг” (“Столичные новости”). “Шинэ толь” пропагандировал естественнонаучные знания и освещал вопросы общественно-политической истории, в том числе отношения Монголии с Россией, Китаем и другими странами. Названия самих рубрик журнала говорят о том, что стремления Ц.Жамцарано к просветительству монгольского народа, которые он вынашивал еще в России, стали претворяться в жизнь на монгольской земле. С данной целью в “Шинэ толь” были введены рубрики “Устройство вселенной”, “О происхождении грома и мол- нии”, “Об органической и неорганической природе” и другие. Как отмечает исследовательница данного печатного источника Л.П.Попова, и в чем ее следует полностью поддержать, автором большей части публикаций “был, вероятно, сам Ж.Цэвзн¹’ [70]. Кроме того, публиковались статьи, в которых излагалась история многих стран - Италии, Голландии, Японии, России, Болгарии и других, высказывались мысли о возможности заимствования опыта этих стран [71].

Вполне “узнаваем” Ц.Жамцарано и в тех материалах, где речь шла о независимости Монголии и вопросах власти. В № 10 журнала за 1914 г. писалось: “В одном из китайских документов Монголия называется китайской колонией. Иностранные государства называют колониями те новые земли, которые они полностью подчинили себе, куда стали переселять своих граждан и присваивать себе богатства захваченных земель. В Китае сейчас образовалась республика. И хотя там провозгласили рождение единой семьи из пяти народов, подлинные устремления заключались в том, чтобы исконные земли монголов, тибетцев, кукунорцев, хотонов заселить миллионами китайских переселенцев, захватить чужие природные богатства и превратить эти земли в свои колонии” [72]. Как видим, соответствие с идеей высказываний, приводимых нами из харбинской газеты, практически полное.

Огромное значение придавал Ц.Жамцарано сохранению

92

в народе и в будущем самостоятельном государстве буддист- ских воззрений и миропонимания. Он пытался сочетать эту тенденцию с просвещением и научно-техническим прогрессом. Ц.Жамцарано оценивал буддизм как “убежище национального духа”, “национальной индивидуальности и солидарности” [73]. Но несмотря на это, он занимал жесткую критическую позицию к привилегированным “отцам” церкви. В одной из своих статей Ц.Жамцарано писал: “Как же может наш владыка богдо-гэгэн пребывать в безмятежности, если он видит, как некоторые от его милосердного имени не только получают особое жалованье, награды и посты, но и нещадно обирают зависимых от них людей, превозносят только личные интересы и не заботятся о государственных” [74]. Противники объявляли Ц.Жамцарано опасным еретиком [75]. В одной из статей “Нийслэл хурээний сонин бичиг” говорилось: “Если на нашу страну нападут враги и начнется нехватка продовольствия, то шабинары и тогда останутся в стороне? Кое-кто пребывает в приятных размышлениях о том, что пока, милостью бога, на нас никто не нападает, ну а если это случится, то по каким законам вы будете спасать свою религию?”. Или в другом номере: “Если Духовное ведомство - это наше тело, то четыре аймака - это его руки и ноги, а разве может тело существовать отдельно от своих конечностей? Так и шабинары должны наравне со всеми участвовать в общественных повинностях” [76].

В связи с такой позицией мы можем с полным правом причислить Ц.Жамцарано к монгольским “обновленцам” -течению, представители которого призывали очистить религию Будды от всяческих злоупотреблений, которые происходили от верхушки ламаистской церкви. Хотя, еще раз повторяем, что Ц.Жамцарано и его единомышленники видели в буддизме одну из основ стабильности монгольского общества, подчеркивая: “...Конечно, чрезвычайно важно укреплять церковь и святое учение, но если иссякнут наши богатства, то на какие средства мы будем строить монастыри, храмы, устраивать религиозные церемонии?” [77].

На страницах изданий, курировавшихся Ц.Жамцарано, активно поднимался вопрос о власти. Общественность знако-

93

мили и с основами республиканского государственного устройства. Но все же важнейшим политическим лозунгом просветителей был призыв к ограниченной монархии. На фоне исторического развития Монголии подчеркивалась значимость органов власти, учрежденных Чингис-ханом: “Чингис богдохан обладал несравненной божественной мудростью: будучи

величайшим полководцем, помимо того, обладал замечательными способностями государственного деятеля... (И он) не считал, что сможет управлять (государством) только сам и повелел создать Великий хуралдан, для чего приказал созвать образованных и мудрых людей из разных уголков страны и поручил им сообща ведать всеми основными государственными делами... Но с течением времени принципы правления, утвержденные Чингис-ханом были забыты... Создав новое независимое монгольское государство, мы вновь вызвали к жизни мудрое учение великого хана, забытое на многие века, ...создали дээд доод хурал и созвали для обсуждения дел народных представителей различных аймаков и хошунов”

78. .

Значителен вклад Ц.Жамцарано и в становление в Монголии системы просвещения и народного образования. Еще до приезда в Монголию он составил для себя план перевода и издания на монгольском языке 100 научных и научно-популярных книг. Из этого количества ему удалось перевести и издать более половины

78. . При его непосредственном участии с 1912 г. в Монголии начинает функционировать светская школа, приглашаются учителя из Сибири и уже работавшие там при консульской школе учителя и переводчики Д.А. Абашеев, Н.Т. Данчинов, Гарма Вампилова и др. (VI).

Среди учителей был и Никита Федорович Батуханов (Эрдэни Бату-хан). Уроженец с.Тараса Балаганского уезда Иркутской губернии, окончив Иркутскую учительскую семинарию, с 1914 г. (по другим данным с 1916 г.) приезжает работать в Монголию. С этого времени на многие годы его жизнь будет связана с просвещением и образованием в Монголии. Он заведовал школьным отделом при Министерстве внутренних дел. С образованием в 1924 г. самостоятельного Министерства просвещения стал его первым министром, проработав в этой должности до 1929 г. Для

94

изучения опыта образования он посетил ряд стран - СССР, Германию, Францию, Италию.

Особо следует подчеркнуть, наряду с Ц.Жамцарано, роль Э.Батухана в налаживании издательского дела в Монголии. При посещении Улан-Батора в 1927 г. Г.Цыбиков среди монгольских издательств (VII) особенно выделил издательство Министерства просвещения. Он писал в своем дневнике: “Сегодня с утра, в 9 час., пошел в Наркомпрос. Тов. Батухан снабдил меня 22 номерами правительственного (бюллетеня) “Вестника” и повел для осмотра типографии. Типография в особом здании на задах Народного университета. В нем все отделы. Управление типографии в маленькой комнатке... Затем пошли в машинное отделение. Работа идет на всех машинах. Их несколько, начиная с ручных до скоропечатающих с электрическим двигателем. Электрическая энергия добывается динамомашиной с паровым двигателем, отапливаемым керосином. Тут же литография-цинкография: видел большую печатную машину (называется обсервер-пресс). На большом валике цинковый лист, который передает (оттиски) на линолеум, а с линолеума - в печать. Обслуживают двое, один китаец, а другой монгол. Машиной заведует европеец. Далее литография. Несколько литографских камней, обслуживаемых монголами, преимущественно ламами. Интересно вообще, что в камнях, а также в типографии большинство работающих духовного звания. Это духовенство и является интеллигенцией, которая способна на работу, где требуется развитость”. И далее подчеркивается активная деятельность Э.Батухана в оснащении типографии новей- шим для того времени оборудованием: “В типографии забыл упомянуть, что сюда попали: ручная машина Гамина Сюэфана

8. , который на ней печатал агитационные листки в пользу Китая; машина маленькая Козина, советника при автономии; одна маленькая машина из дворца Богдо. Новые усовершенствованные машины приобретены исключительно т. Э.Батухановым [Е.Л.] во время поездки за границу [80].

Деятельность Ц.Жамцарано, Э.Батухана и им подобных сразу же замечалась и по достоинству оценивалась свидетелями

95

со стороны. Например, в это же время, что и Г.Цыбиков, побывал в Монголии и Н.К.Рерих с супругой и сыном Юрием. Ю.Н.Рерих писал: “За последние годы большие перемены произошли в духовной жизни монголов. В Улан-Баторе издается ежедневная газета на монгольском языке, а недавно на прилавках появились учебники для средних школ. За всем этим стоит неустанная деятельность ученого секретаря Монгольского Научного комитета доктора Ц.Жамцарано [Е.Л.]. Если принять во внимание скромные возможности местной типографии, то изданы эти учебники весьма неплохо. В стране постоянно растет спрос на книги, помогающие монгольской молодежи познавать окружающий мир. Приятно отметить, это разбуженное стремление к знанию народа. Нация, соединяющая в себе отвагу потомственных наездников со стремлением овладеть сокровищами культуры, имеет большое будущее. Культурный подъем переживает и провинция” [81].

Если продолжить речь об Э.Батухане, то монгольский период его жизни требует также дальнейшего изучения. Безусловно, он сыграл весьма значительную роль в развитии послереволюционной монгольской культуры. Необходимые для этого задатки характера и уровень образованности обнаружил еще И.М.Майский, экспедицию которого сопровождал Э. Батухан. Он характеризовал его как “опытного и интеллигентного переводчика, чрезвычайно полезного члена экспедиции” [82]. Более известен период жизни Э.Батухана уже в Советском Союзе. В 1934 г. он окончил в Ленинграде Институт истории, философии и лингвистики, написал ряд учебников для монгольских школ и популярных книг (“Всеобщая история”, “Страноведение Азии”, “Всеобщая география”, “Монгольский язык” и др.). Работал доцентом и профессором кафедры монгольской филологии в Восточном институте в Ленинграде. Сохранился рассказ известного монгольского ученого и писателя Ц-Дамдинсурэна о времени ареста Э.Батухана. “Осенью 1937 г. отдыхал в Крыму, здесь встретил Эрдэни Батухана. Оказывается, он отдькал вместе с Элдэв Очиром (бывшим секретарем ЦК МНРП). Мы стали встречаться и вместе проводить время. Однажды ночью пришли вооруженные люди и увели Батуха-

96

на...” [83]. Умер он в 1948 г. [84] (IX).

В автономный период Монголии здесь трудились и другие представители Бурятии: Д.Цыренов, советник Министерства иностранных дел Монголии, доктора С.Цыбыктаров и С.Жабон, участники научно-естественных экспедиций В. Рабданов, Ц.Бадмажапов и др. [85].

Значительный резонанс испытало монгольское общество от российских революций в феврале и октябре 1917 г. Резонанс этот передался через русских поселенцев. К конце 1916 г. их здесь насчитывалось около 5 тыс. человек, из них: в Ургинском районе

• 2 тыс., в Монгольской Кяхте - 500, в Ван-хурэнском и Дзаин- Шабинском районах - по 250, в Улясутайском - 1 тыс., в Кобдоском и Улангомском - 800, в Хатхыле - примерно 220 человек [86].

Как известно, уже до этого в Монголии жили многие участники революционного движения в России, сосланные в Восточную Сибирь или отбывшие уже наказание. Длительное время проживали в Монголии М.И.Кучеренко, Я.Х.Фрейман, Я.В.Гембаржевский и др. В марте 1917 г. общее собрание колонистов в Урге избрало “Исполнительный комитет российских граждан, живущих в Урге” в составе 13 человек. Д.П.Першин, управляющий Монголбанком и вошедший в данный комитет, дал своим коллегам по новой организации краткие характеристики. Среди них С.Цыбыктарову (председатель комитета) и Н.Ф.Батуханову: “Цыбыктаров - человек спокойный и уравновешенный; Батуханов - молодой горячий человек, крайний левый (X) - митинговый оратор” [87].

Начав весьма активно свою деятельность, уже в июле, как отмечает Е.М.Даревская, Исполнительный комитет “медленно умирал”. “Наиболее активные его члены уехали из Урги: Цыбыктаров - в отпуск на 8 месяцев, Батуханов на каникулы и т.д. Комитет резко изменил курс, стал заискивать перед консулом, колония готовилась заменить комитет Советом общественного самоуправления” [88].

Монголы воспринимали российские события через поли- тическую борьбу русской колонии. Д.Першин писал в связи с этим: “Интересно отметить, что отзвуки всего происходящего

97

среди русских в Урге доходят до ушей монголов, которые чутко прислушиваются ко всему и комментируют на разные лады все совершающееся в России и в колонии” [89]. С Октябрьской революцией в России и последовавшей гражданской войной про- изойдет новый всплеск активности россиян в Монголии. Во многом на это повлияют события в Восточной Сибири, деятельность Центросибири (XI).

С момента начала Монгольской революции в 1921 г. мы выделяем начало третьего этапа в процессе деятельности “сибирского контингента” в Монголии. Естественным образом Сибирь явилась главным связующим звеном в планах РКП(б) и Коминтерна относительно предстоящей революции в Монго- лии. Можно в известной мере согласиться с одним из исследо- вателей данного вопроса, что “их (планов • Е.Л.) венцом можно считать победу народной революции в Монголии в 1921 г., история которой до сих пор таит в себе много неизвестного” [90]. Однако следующий за этим вывод выглядит, на наш взгляд, несколько поспешным и категоричным:

“...конкретный план борьбы за независимую и народную Монголию, проект ее государственного устройства и организации высших органов государственного управления были разработаны в Омске, являвшемся в то время столицей советской Сибири, председателем Сибревкома И.Н. Смирновым и членом Реввоенсовета 5-й армии, уполномоченным Коминтерна Б.З.Шумяцким. Они же выбрали время для открытого выступления революционных сил, а также отдали командованию частей 5-й армии и руководству Монгольской народно-революционной партии директивы о начале боевых действий” [91].

Основанием для оценки о поспешности и категоричности данного вывода могут служить два положения. Во-первых, монополия Омска на “экспорт” революции в Монголию должна быть поделена и с другими сибирскими центрами, в частности, с Иркутском, а во-вторых, и это, наверное, более важно, далеко еще не все ясно с расстановкой собственно монгольских сил. Если “подталкивание” революции со стороны РКП(б) и Коминтерна очевидно, но дальнейшее изучение источников и

98

архивных материалов все же необходимо, то вопрос о “готовности” монгольской стороны требует более серьезного внимания.

С наибольшей наглядностью, на наш взгляд, различия среди монгольского руководства в подходах к вопросам революционного процесса проявились в ходе конфликта “Ринчино-Рыскулов”. Следует отметить, что Монгольская революция 1921 г. была явлением неоднозначным и сложным. С одной стороны, она отразила традиционные стремления монголов к суверенитету и независимости на основе идей панмонголизма и антикитайского национально-освободительного движения 1911-1912 гг., а с другой, как отмечает один из исследователей, “показала двойственность советской политики (противоречия между революционно- классовыми и государственно-дипломатическими принципами), выявив в руководстве Коминтерна и НКИДа как сторонников активной советизации Монголии, так и ее противников, рассматривавших Монголию в контексте ценностей китайской революции и советско-китайских отношений” [92].

В этой связи можно отметить достаточно сложный путь эволюции советского руководства в монгольской политике, куда можно включить тройственную систему и автономию (1920-1922), а также признание полного юридического суверенитета Китая (1923-1924). Несомненно, что подобный компромисс объяснялся перспективами китайской революции, а через нее и мировой революции.

В самой Монголии, где наличествовали силы различной ориентации во взглядах на будущность своего государства, во многом переломным стал 1924 год. В мае месяце скончался Богдо-гэгэн, а в августе состоялся III съезд МНРП, на котором развернулась острая борьба по проблемам социально-экономического развития между сторонниками некапиталистического пути и его противниками. Именно в дни работы съезда был репрессирован С.Данзан, один из ведущих руководителей партии и государства и главный противник левого экстремизма.

К этому времени среди монгольского руководства весьма

99

сильные позиции занимал известный бурятский революционер Э-Д.Ринчино. Он работал в Монгольской Народной Республике с апреля 1921 г., являлся советником монгольского правительства и членом военного совета, бьш принят в Монгольскую народно- революционную партию. В 1922 г. Ринчино был избран членом ЦК МНРП и назначен председателем Революционного военного совета Монгольской народной армии. На III съезде МНРП он выступил с двумя докладами по важнейшим вопросам политики партии: о международном положении партии и о перспективах Монгольской революции.

Турар Рыскулов прибыл в Монголию в качестве уполно- моченного Коминтерна уже после III съезда, в октябре 1924 г. и активно включился в работу по подготовке и проведению Пер- вого Великого Хурала (ноябрь 1924 г.). Он также, как и Ринчино, деятельно участвовал в обсуждении статей Конституции МНР. Как отмечает С.К.Рощин, разногласия между Рыскуло-вьм и Ринчино по-началу носили мелкий, во многом личностный характер. Целью Рыскулова было укрепить левое крыло партии, к которому он относил Ц-Дамдадоржа, Н. Жадамбу, главкома Х.Чойбалсана, секретаря ЦК Ж.Гэлэг-сэнгэ, уменьшив влияние на них Ринчино, а также снизить значимость так назьшаемых “правых”, среди которых выделялись Б. Церен-дорж, А.Амар и Ц.Жамцарано [93]. Постепенно противоречия между Ринчино и Рыскуловым стали касаться практически всех важных и принципиальных вопросов (программные положения, кадровая политика, работа среди зарубежных монголов и тд [94]. 26 мая 1925 г. в Улан- Баторе на заседании ЦК МНРП был заслушан доклад Ринчино “Панмонголизм и наша зарубежная работа”, в котором он сказал: “Отрицать, что мы “панмонголисты” не приходится... в наших руках общемонгольская национальная идея - опасное и острое революционное оружие” [95]. И далее он отмечал, что монголы сами должны взять инициативу в свои руки, что именно такой панмонголизм, но без отделения от Китая, приемлем и для МНР и для Коминтерна [96]. В ходе обсуждения доклада развернулась острая политическая дискуссия между Ринчино и Рыскуловым. В отличие от Рыскулова, который пытался поставить “желания” Коминтерна

100

над всем и вся, позиция Ринчино была более гибкой. Он пытался совместить интересы Коминтерна с интересами монголо- бурятского национально-освободительного движения. Так, в своей работе “Монголия, СССР и Коминтерн”, написанной в декабре 1925 г., он подчеркивал, что “нельзя считать монголов детьми и полностью подменять их на ключевых постах советскими специалистами... влияние Коминтерна должны проводить сами монголы” [97].

Кстати, самостоятельность монгольского руководства проявилась в разрешении конфликта между Ринчино и Рыскуловым. Это случилось на закрытом заседании (без Ринчино и Рыскулова) ЦК МНРП 15 июня 1925 г. Так, С.К.Рощин, исследуя данный вопрос, указывает на разные точки зрения, так как на заседании присутствовали и”левые” и “правые”:

“Чойбалсан - “дать отвод Рыскулову”, Жадамба - “отправить в Москву и Рыскулова и Ринчино”, поскольку “оба имеют наклонности к диктаторству”, Церендорж (по сути поддержав Чойбалсана) дать отвод Рыскулову, но Ринчино оставить (“он монголам нужен”), Дамбадорж - отправить Ринчино. Большинство проголосовало за резолюцию, в которой подтверждалась поддержка политики Коминтерна, но в довольно резкой форме говорилось о неприемлемых методах работы Рыскулова, его раздорах с Ринчино и содержалась просьба к ИККИ отозвать своего представителя и направить вместо него другого работника. Было решено также откомандировать в Москву и Ринчино” [98].

Добавим, что следует обратить внимание на интересную мысль, высказанную С.К.Рощиным в связи с тем, что произошло. Он пишет: “Не будь этих просчетов, некоторые страницы дальнейшей монгольской истории могли быть иными. Проработай Рыскулов в Монголии подольше и в более спокойной манере, наверняка иначе выглядела бы вся картина с так называемым “правым уклоном”, который взял верх уже в 1926 г. и во главе которого оказался председатель ЦК МнРп Ц.Дамбадорж. А ведь при Рыскулове он был лидером “левых”, и именно его Рыскулов неизменно выделял как наиболее перспективного руководителя. Но это - из области предположе-

101

ний” [99]. Согласимся, предположение не лишено оснований.

Поразительно, что идеи Ринчино проявлялись и в высказываниях видного советского “уклониста” Н.И.Бухарина. Например, на заседании Политсекретариата ИККИ 1 марта 1927 г. при обсуждении вопроса о национальной политике Гоминьдана он неожиданно выступил против определившейся к тому времени линии Исполкома о невозможности объединения монголов: “Есть еще один вопрос - это вопрос объединения обеих монгольских областей и Танну-Тувы с однородным населением... Из того, что одна часть Монголии, и как раз большая часть, находится под игом Чжан Цзолина, а маленькая республика под нашим влиянием, еще не следует, что мы должны быть против объединения этих 3-х частей, которые этноп>афически составляют одно целое. Мы должны установить перспективы для объединения этих 3-х частей, но в революционной форме” [100].

С отправкой Ринчино в Москву закончился монгольский период практической работы этого видного общественного деятеля Сибири и Бурятии. После окончания Института Красной профессуры Э.-Д.Ринчино работал в Коммунистическом университете трудящихся Востока преподавателем, затем доцентом, а с 1934 г. - профессором кафедры политэкономии. Наряду с преподавательской он занимался научно-исследо- вательской работой, являлся членом научно-исследовательской ассоциации национально-колониальных проблем при КУТВе и членом Монголоведной ассоциации, созданной при Институте народов Азии в Ленинграде. По-прежнему Ринчино проявлял интерес к проблемам монгольской терминологии, переводил на монгольский язык учебные пособия по политэкономии. Но 19 июня 1937 г. он был арестован органами НКВД, 4 июля 1938 г. осужден военной коллегией Верховного Суда СССР и приговорен к высшей мере наказания как враг народа.

На третьем, по нашей классификации, этапе активного присутствия сибиряков в Монголии продолжалась работа здесь и Ц.Жамцарано. С 1920 г. он через Дальневосточный секретариат Коминтерна в Иркутске включился в получившее новый импульс народно-революционное движение в Монго-

102

лии. Мы уже упоминали о роли Ц.Жамцарано на первом съезде монгольских революционеров в 1921 г. С этого момента фактически в течение 10 лет он являлся одним из видных деятелей МНРП. В качестве представителя партии он участвовал в работе III Конгресса Коминтерна. Как политический деятель он в эти годы зарекомендовал себя в качестве идеолога “правого” уклона в МНРП. В своем письме в ЦК МНРП в 1931 г. Ц.Жамцарано признавался в допущении ошибок по двум вопросам: “национальному и особых путях социалистического развития Монголии” [101]. Как отмечают исследователи, он ратовал за “настоящую независимость Монголии” (“ни сюзеренитета Китая, ни протектората России”), превращение Халхи в притягательный центр всех монголов. Ввиду крайней экономической, социальной и культурной отсталости страны путь к социализму, по его мнению, “лежит через госкапитализм и кооперацию”, при сохранении и даже поощрении индивидуальных хозяйств до зажиточности. Во имя единства нации, считал он, необходимо не обострять классовую борьбу, избегать “неосторожных шагов, неудачных экспериментов”, поэтому нужно делать ставку на реформы и развитие национальной культуры без “навязывания или административных воздействий”. Необходимо продвигаться к социализму “медленно, да верно”

Отметим, что и его политические взгляды, также как и научные исследования, заслуживают внимания ученых сегодня- По крайней мере этот вывод подтверждает перечень докладов, представленных на конференции в честь 110-й годовщины со дня рождения Ц.Жамцарано [103].

В этот период Ц.Жамцарано по-прежнему стоял на стороне так называемого “чистого буддизма”, призывал не притеснять ученых лам, развивать в монастырях светское образование, под которым понимались грамотность на родном языке и начальные сведения по точным наукам и естествознанию. Во второй половине 20-х гг. в Монголии были намечены и проводились на практике широкомасштабные мероприятия, направленные на “непосредственное строительство социализма”. Осуществлялась принудительная коллективизация аратских

103

хозяйств, конфискация имущества у зажиточных крестьян, ужесточилась политика против частника. Несомненно, эти практические действия “левых” нанесли значительный ущерб хозяйству страны, вызвали в ряде мест протесты аратов и даже восстания. Среди руководящих деятелей МНРП и государства из “правых” пострадал и Ц.Жамцарано. Он вынужден был оправдываться и в итоге выехал в Советский Союз.

С 1932 г. по август 1937 г. Ц.Жамцарано работал в Институте востоковедения АН СССР в Ленинграде. Признавая его научные заслуги, Академия наук СССР присвоила ему в 1936 г. степень доктора филологических наук. Наряду со многими Ц.Жамцарано постигла участь репрессированного:

он был арестован и скончался в 1940 г. (XII).

Накануне и в годы народной революции в Монголии работали и многие другие представители Сибири, в основном буряты. Среди них Сирен Нацов, Георгий Данчинов, Цэдэн-Еши Дашбальвд, Баламсу Цэрэнэй, Сандаг-Доржи Жамбалон и другие. Так, например, Цэдэн-Еши Дашбальш-Гочитский являлся членом ЦК МНРП, заведующим контрольно-ревизионной комиссии ЦК, членом Экономсовета страны, председателем Правления монгольских кооперативов, торговым представителем МНР в СССР. Баламсу Цэрэнэй (Аюр Ванчиков) работал советником в Министерстве иностранных дел, руководителем отдела Монценкоопа, заведующим бухгалтерского отдела Государственного банка. Сандаг-Доржи Жамбалон заведовал финансовым отделом Монгольской народно-революционной армии. Наряду с калмыками в Монгольской армии работали и буряты. Среди бурятских инструкторов были К.Баторун (Баторов), Г. Дал-баев, Г.Очиров, Л.Ринчинов и др. [104].

Безусловно, буряты сыграли значительную роль на различных этапах развития идеи монгольской государственности, а также, приняв активное участие уже в практической деятельности партийных, государственных и общественных монгольских структур, оформившихся после революции 1921 г. В этой связи небезынтересным кажется оценка всего процесса зарубежными, в частности американскими историками. Они отме-

104

чают: “Акцент на культурное самоопределение исходил из замечательных работ бурятских интеллигентов (имеются в виду труды Д.Банзарова и Г.Гомбоева - Е.Л.) не только в силу открытия исторического наследия собственно бурят, но также и монголов Восточной Азии. Все это вело от идеи расширения национальных прав к мечтам об объединении всех монголов в Великое Монгольское государство.

Вплоть до 1890 г. большинство бурятских интеллигентов, от консерваторов, подобно Бадмаеву и Агвану Доржие-ву, до радикалов - Богданова и Ринчино, не помышляли о разрыве с Российским государством, что наилучшим образом отвечало их собственным интересам. Но между 1890 и 1901 гг. новое законодательство внезапно принесло опасность для национальной ситуации всех сибирских народов, включая бурят. Реформы Сперанского 1822 г., защищавшие национальные территории путем запрета экспроприации этих земель и признания племенной и клановой власти, были начисто стерты новым законодательством” [105].

Далее американские исследователи отмечают, что сло- жившаяся ситуация направила некоторых бурятских интеллигентов на поиск других путей своей свободы. Они стали теперь видеть идею Великого Монгольского государства как альтернативу автономии в составе России. Научные изыскания, с которых начали Д.Банзаров и Г.Гомбоев. сфокусировались на центре монгольских земель - Внешней Монголии. Национализм трансформировался в панмонголизм, или, более точнее, в панмонгольский национализм. Даже те, отмечают зарубежные исследователи, кто предпочитал найти защиту внутри российского политического движения, у народников или у социалистов-революционеров, были постепенно вовлечены в идею отождествления с независимой Монголией. Люди, подобные Бато-Далай Очирову, верившие в автономию в составе Российского государства как в конечную цель, разочаровавшись, также повернули к идее воссоединения с Внешней Монголией.

Новый толчок дали события 1911 г. в Цинской империи. Вот как комментируют появившиеся устремления авторы “Введения в историю и культуру Монголии”: “Панмонголист

105

ли, панбуддист, “буржуазный националист” или просто бан- дит - все монголы за короткое время в 1911 г. увидели возможность появления нового монгольского государства. И было естественно, что буряты, которые сделали научную карьеру, изучая Монголию и монголов, смогли прикоснуться к свободному климату Монголии. Отдавая должное длительному развитию бурятских интересов к Монголии и попранию царистской политикой бурятской автономии, неправомерно говорить, как делают некоторые, об этих бурятах как агентах советской политики. Они не преследовали российских целей. Но они преследовали цели, которые могли привести к конфликту с российскими внешнеполитическими интересами в условиях неразберихи китайской политики после 1911 г. Их надежды на Великое Монгольское государство в стремлении объединить Танно-Туву, Внешнюю и Внутреннюю Монголию, территорию Барги и, в неменьшей степени, бурятские земли к востоку и западу от Байкала, не могло привести ни к чему более, как к конфликту. Такого рода сообщество могло бы эффективно изолировать Россию от прямого вторжения в Китай, но могло бы также создать государство, враждебное российским амбициям в Азии” [106].

На наш взгляд, у американских исследователей присутствует даже более взвешенный подход в оценках действий представителей бурятской интеллигенции в Монголии, нежели у некоторых современных российских политологов, видящих в них или только “ярых панмонголистов и националистов” или “агентов Советской России и Коминтерна”. “Отдавая идеалам бурятских интеллигентов дань времени, трудно представить, как они могли действовать в качестве агентов той системы, которая, как они с уверенностью полагали, была враждебной их собственным национальным уст- ремлениям. Поколение, вовлеченное в российскую революцию 1917 г., также поддерживало их монгольский национализм, превратившийся из шаткой веры в монгольское государство в настоящее убеждение, что ситуация во Внешней Монголии несет в себе все основные предпосылки для осуществления задуманного” [107].

Далее в своих изысканиях западные исследователи уви-

106

дели явственный раздел, в основе которого лежало мнение представителей западных бурят, в меньшей степени, нежели восточные, подверженных влиянию буддизма, о том, что совершенно нет необходимости включения буддизма, в про- граммные положения во всемонгольское национальное движение. И вот заключительная, на наш взгляд, приближенная к реальности, более чем какая-либо, оценка работы известных бурятских общественных деятелей в Монголии: “В некотором роде

“чужеземном” периоде, которым были отмечены первые четыре года Монгольской Республики (1924-1928), почти все монгольские фракции были представлены в партийных и правительственных дискуссиях. Это дает право говорить, что во всех этих событиях буряты представляли только свои собственные концепции монгольского национализма, а не, как часто намекают, какие-то туманные намерения Советского государства или российского Коминтерна. Замешательство русских в их собственных делах после смерти Ленина в 1924 г. и их явно недостаточное знание событий в Монголии препятствовали правильной оценке деятельности там бурят. Только после прихода к власти Сталина и с началом его резкой кампании против всех форм “буржуазного национализма” Советы, наконец, обратили свое внимание на Монголию. Это не случайно, что так называемый “правый уклон” - период, в течение которого в Монголии преобладал консерватизм, выпал именно на это время. Среди различных монгольских высших лам, торговцев и князей были также и буряты” [108].

Нам представляется, что нет оснований не соглашаться с такой оценкой деятельности бурят в Монголии. В действительности, они были выразителями своего времени. Большинство из них были людьми среднего возраста, это были ученые, интеллигенты последнего десятилетия царской России, которые на самом деле стремились к независимости бурят и монголов. Они не были чьими-то агентами, а скорее были людьми с устоявшимися взглядами и представлениями, предполагавшими свое собственное видение места и роли бурят и монголов не только в азиатском мире, но и в условиях ближайшего соседства с Россией и Китаем.

107

Таким образом, на выделенном нами третьем этапе присутствия сибиряков в монгольском обществе следует отметить их активное влияние на развитие многих сторон политической, экономической и культурной жизни послереволюционной Монголии. В силу хронологических рамок данной работы нами не анализируется последний, по нашей схеме четвертый, этап этого интереснейшего процесса. Он охватывает, в основном, 60-80-е гг. XX века. Уже были подготовлены (при активной помощи Советского Союза) собственные национальные кадры, но опосредованно влияние на монгольское общество самой большой заграничной колонии советских специалистов, в том числе сибиряков, было огромно. Этот вопрос должен войти в общую большую тему по проблемам развития советско-монгольских отношений “доперестроечного” периода.

108