Государство и частная собственность

М. Фрид истоки приватизации склонен видеть очень рано - еще в ту пору, когда давление населения на ресурсы привело к возникновению раннестратифицированного общества, прячем эту свою точку зрения он продолжает отстаивать и после ее серьезной критики. И все же следует заметишь, что большин­ство политических антропологов являются в этом вопросе его оппонентами. Действительно, о приватизации применительно к той эпохе явно нет оснований говорить, а материалы из месопотамской древности, на которые ссылается при этом Фрид, явно недостаточно убедительны. Конечно, если придать само­му понятию «частная собственность» иное, отличное от приня­того значения («отношение между двумя частями общества, одна из которых является полным или верховным собственником средств производства, а другая, либо полностью лишена средств производства, либо выступает лишь подчиненным их собственником»), как это предложил Ю. И. Семенов⁵⁸, можно найти искомую форму и в ном обществе, о котором говорилось выше. Но право же, это не частная собственность, а как раз, та самая власть собственность правящих верхов, о которой уже шла речь. Здесь главным началом, как было показано, выступает не собственность, а власть, что явно звучит подтекстом и в самой формулировке Семенова, хотя сам он твердо отстаивает правомочность именно такого понимания частной собственности, причем применительно к тому раннему обществу, о котором идет речь.

Видимо, всерьез о тенденции к приватизации речь можно вести лишь тогда, когда власть-собственность надобщинного вождя не только упрочилась, но и в ходе ее практической реа­лизации стала использоваться для наделения родственников, помощников, заслуженных воинов и чиновников определенными индивидуальными правами на фиксированную часть контролируемых центром коллективных ресурсов. И речь идет далеко не только о земельных уделах или держаниях.

В стратифицированной структуре укрупненного политическо­го образования — протогосударства - чифдом или раннего государства — усиливается престижное потребление правящих вер­хов, на которых трудятся все более многочисленные и квалифи­цированные отряды специалистов — ремесленников, торговцев, мелких служащих, слуг и рабов. Являясь важным элементом структуры в целом и работая во имя ее существования, эти слои — во всяком случае частично, особенно слуги и рабы,— все более заметно становятся объектами преимущественного или даже исключительного владения правящих верхов. Для нужд этих верхов с их престижным потреблением квалифициро­ванные мастера строят дворцы и богатые колесницы, выделы­вают оружие и утварь, одежду и украшения, для их же нужд торговые агенты (типа древнемесопотамских тамкаров) едут за тридевять земель, дабы, не считаясь с затратами, привести вы­менянные на излишки продуктов диковинки и раритеты (С. 84-85). Нуж­ды правящих верхов обслуживают взятые в плен рабы и рабы­ни, которые прежде всего оказываются в услужении в богатых домах. Словом, право причастных к власти кругов на верховный контроль над ресурсами коллектива и на перераспределе­ние избыточного продукта с течением времени — и особенно заметно в структурах с развитым ирригационным хозяйством и быстрыми темпами накопления — трансформируется в право индивидуального присвоения и потребления, в право на все возрастающую и все более становящуюся обязательно фиксиро­ванной долю общественного продукта, которая считается их владением, их индивидуальным достоянием. И хотя первоосно­ва всего этого — причастность к власти, экономическое содер­жание и правовая форма возникающих на этой основе приви­легий все более отчетливо принимают те очертания, которые характерны именно для членного владения, частного пользова­ния привилегированного индивида.

Процесс приватизации на этом, однако, не останавливался. По мере дальнейшего экономического развития структуры, осо­бенно ведущей ирригационное хозяйство, создаются условия для накопления имущества и в средних слоях общества, осо­бенно причастных к администрации центра, к обслуживанию власть имущих, к системе редистрибуции. Чиновник-торговец, осуществляющий дальние транзитные операции, начинает де­лать небольшой бизнес и лично для себя, попутно со своим главным делом. Умелец-ремесленник, поставляющий свой то­вар казне, в свободное время создает избыточную продукцию и сбывает ее приватным образом. Служитель при амбаре, двор­цовом либо храмовом хозяйстве, ведающий выдачей инвентаря или продуктов работающим на отработках, ловко «создает» из­лишки и реализует их правдами и неправдами. Раб или слуга в богатом доме, урывающий подачки хозяина, реализует накоп­ленное, в той или иной форме. Словом, возможности широки, и лишь конкретные обстоятельства диктуют, насколько они мо­гут быть реализованы. Практика показывает, что степень реа­лизации зависит как от значимости экономической функции в данной структуре, так и от степени политической централиза­ции. В Месопотамии и Египте, например, при функционально и структурно сходных экономических обстоятельствах темпы развития частнопредпринимательской активности описанного типа были различны, причем замедлению те в Египте явно способствовала сильная и эффективная власть центра и адми­нистративного аппарата, что в Месопотамии ощущалось во мно­го меньших размерах. Но, как бы то ни было, процесс в той или иной степени шел везде. Рано или поздно материальные из­лишки начинали все активней циркулировать вне официально - казенной сферы редистрибуции, а практика постоянной реали­зации их вызывала к жизни всеобщий эквивалент, деньги (С85-86). С появлением денег усиливался товарно-денежный оборот, воз­никал устойчивый свободный рынок. Возникала и частная соб­ственность в почти полном смысле этого слова.

Нетрудно заметить, что все это существенно меняет сло­жившуюся ранее привычную структуру общества. Подрывается: ее цельность и стройность, ослабляется эффективность цент­ральной администрации, снижается значимость ее регулирующе - контролирующей функции. Конечно, это происходит не сра­зу. В ранних государствах, где этот процесс обычно фиксирует­ся лишь на его начальной стадии (на этапе протогосударстра- чифдом его еще нет), он проявляется наиболее зримо в виде тенденции региональный аристократов-вождей к автономии. Что касается самого регионального владения, то о нем еще ни в ко­ей мере нельзя говорить как о частной собственности. Даже применительно к «классическому» феодализму раннеевропейского типа бесполезно,— как о том пишут специалисты — ста­вить вопрос о том, общей или частной собственностью является, скажем, личное хозяйство аристократа, его манор со всеми об­служивающими его людьми, ибо различия такого рода еще не возникли. Лишь постепенно идет процесс трансформации, а лендлорд приобретает общепризнанные права на распоря­жение вначале лишь частью общей земли (выморочными зем­лями), что создает условия для возникновения частной земель­ной собственности. Однако и в этом случае многое зависело от конкретных обстоятельств, и в частности от силы и эффективности администрации центра. Что же касается остальных форм учащавшегося индивидуального присвоения и мелкой частной инициативы, то они тоже рассматривались — и не могли не рассматриваться с точки зрения центра, основного субъекта власти-собственности,— как нарушения нормы, как нежелатель­ные отклонения от сложившегося «модус вивенди».

Это и понятно. Региональная автономия знати с ее дезинтегрирующими центробежными тенденциями подрывала цельность и прочность возникающего государства. Мелкая частнопредпринимательская деятельность еще более усугубляла этот про­цесс, ибо вела к подрыву позиций казны и всей системы цен­трализованной редистрибуции за счет создания новой системы свободной рыночной циркуляции превращенных в товар про­дуктов и услуг. Эта новая система отношений, возникнув в пределах уже сложившейся и упрочившейся централизованной структуры как бы нелегально, начинала развиваться довольно быстрыми темпами, используя для этого трещины в структуре, ослабление и отмирание клановых связей, традиций взаимопо­мощи и коллективизма, норм реципрокности. Все более прояв­лявшая себя в связи со всем этим тенденция к индивидуальному накоплению и потреблению, к стяжательству, создавала дезинтегрирующий импульс (С. 86-87). В тех древних обществах, где госу­дарственная власть была наиболее прочной и где традиции централизованного регулирования сложились достаточно давно и проявляли себя эффективно, как, например, в чжоуском Ки­тае, на такого рода тенденции обрушивались наиболее ярост­но. Стяжательство в чжоуских текстах часто выступает вра­гом номер один, будь то конфуцианский канон Щуцэин или легистский трактат и вся практическая направленность реформ Шан Яна. Именно для противодействия стяжательству разра­батывались генеральные проекты усиления эффективности централизованного регулирования, связанные, в частности, с именем Гуань-цзы и оказавшие существенное воздействие на институциональную основу китайской конфуцианской империи, как это хорошо видно на примере статуса китайского города.

Китай в этом смысле очень наглядный пример. Но анало­гичная (картина характерна и для многих других обществ, ибо связанные с этим явления были структурно обусловлены, яв­ляли собой неотвратимую социологическую закономерность, ре­агировать на которую — хотя и с разным успехом—должны были так или иначе все.

Как уже было показано, формирование ранних политических образований типа протогосударств - чйфдом и ранних государств шло в условиях, когда о частной собственности еще не было речи, когда она еще не возникла (античный вариант развития мы оставляем в стороне). Структура этих образований опреде­лялась регламентом, вызванным к жизни властью собственностью, в ее различных модификациях, будь то близкие к тео­кратии храмовые хозяйства городов древнего Шумера, мелкие полинезийские чифдом или крупные объединения типа, фараоновского Египта и чжоуского Китая. В любом из этих и всех остальных аналогичных им политических надобщинных обра­зованиях феномен власти-собственности был структурообразующим элементом, определившим общий облик, основные пара­метры и функции ранних структур. Олицетворенный государем, он был стержнем протогосударств-чифдом и ранних государств, не знакомых с частной собственностью. Именно этот феномен в наибольшей степени и в наиболее чистом виде соответствует тому, что имел в виду Маркс под понятием «азиатский способ производства» и что можно также именовать, учитывая универ­сальность явления и привязанность ело к централизованной политической структуре, государственным способом производ­ства.

Сущность этого способа производства и его принципиальное отличие от всех тех, которые были основаны на частной соб­ственности, сводится к тому, что структурообразующей его основой была власть-собственность, т. е. феномен, в котором бы­ли нерасчленимо слиты в своей первозданной цельности административно - политические, социальные, экономические, военные, религиозные и иные стороны существования ранних обществ при главенствующей роли административно-политической, организаторско - управленческой функции (С. 87-88). Естественно поэтому, появление частной собственности как принципиально иного и структурно противоположного феномена должно было вызвать к жизни резкое противостояние и противоборство между, обоими секторами.

Появление в старой структуре нового способа производства, основанного на частной собственности, рыночных связях, то­варно-денежных отношениях, ломало устоявшиеся рамки и тем грозило крушением всей давно уже сложившейся структуры. Естественный импульс самосохранения диктовал ей необходи­мость преодолеть угрожающие дезинтегрирующие тенденции и как-то нейтрализовать их. Государство (власть - собственность центра) должно было взять новый сектор, новый способ про­изводства под свой строгий контроль и ограничить его активность определенными рамками. В противном случае доходы казны, от регулярности и полноты которых зависело все суще­ствование структуры, могли серьезно пострадать, а сама структура должна была подвергнуться кардинальной и болезненной ломке. Неудивительно поэтому, что реформаторы в соответствующих обществах делали все, чтобы сохранить существующую норму при минимальных ее изменениях. Для этого следовало, во-первых, принять все необходимые меры дли ограничения объема частного сектора, сделав сферу его влияния сравнитель­но незначительной по сравнению с государственным, а во-вторых, четко оговорить рамки существования этого сектора, от прав до налогов.

Именно этим были вызваны к жизни, первые нормативные постановления (начиная со сводов типа законов Хаммураппи). В одних случаях это было письменное законодательство, в дру­гих дело ограничивалось менее жестко фиксированной нормой, запечатленной в обычном праве или в спорадических указах и декретах. Но одно существенно — норма везде возникла и существовала, была достаточно жестка и действовала пимерно одинаково: ставя жесткие рамки существованию частного сектора, регламентируя частнособственнические — прежде всего имущественные — отношения, она обеспечивала верховный контроль государства и отвадила частному сектору четко оговоренное, скромное и подчиненное власти центра место.

Собственно, иного статус-кво и быть не могло. Частнособ­ственнический сектор — за редчайшими исключениями типа античной Греции, может быть, Финикии (как ее предшествен­ницы в определенной степени) — получал сколько-нибудь заметное развитие лишь в обществах с уже достаточно давно сложившейся и устойчивой политической структурой, т. е. в условиях длительного существования стабильной власти-собст­венности. Более того, именно эти условия были необходимы для возникновения такого сектора: только политическая ста­бильность, структурная прочность протогосударственного или раннегосударственного образования (снова оговоримся— за редчайшими исключениями, в особо благоприятных для этого ситуациях) создавала возможности для вызревания частного сектора в тех его формах, о которых уже упоминались (С. 88-89). И само дальнейшее существование этого сектора — при всей деста­билизирующей его роли в рамках структуры, в которой он воз­ник,— сильно зависело от стабильности все той же структуры: ослабление и тем более гибель, ее были чреваты исчезновением необходимых условий для процветания частного сектора (со­блюдение норм, порядка, гарантии существования и т. п.) и упадкам, а то и полным его исчезновением. Соответственно, со­здавалась вынужденная взаимозависимость, основанная на про­тивостоянии государства и частной собственности с заметным доминированием власти. Иными словами, во всех неевропей­ских государствах, которые с появлением в них частной соб­ственности превращались в развитые и структурно весьма сложные, власть-собственность центра сохранялась не только в силу традиции, но и как необходимый рычаг для обеспечения стабильности структуры, как по-прежнему основная сила в экономической, социальной, политической, культурной и т. п. жиз­ни общества при сохранении за частнособственническим секто­ром лишь второстепенных ролей, ограниченных функций, под­чиненного положения.

Как легко заметить, эта модель хорошо соответствует тому, о чем писал Маркс, когда он говорил об отсутствии частной собственности на Востоке. Но еще существенней то, что эта модель подтверждается реальными факторами, подкрепляется многочисленными и в общем хорошо известными специалистам примерами из истории практически всех неевропейских (а мо­жет быть, и некоторых европейских) докапиталистических об­ществ. Можно, в частности, напомнить, что все государства и великие империи ближневосточной древности и средневековья, начиная от Вавилонии и Ассирии и кончая арабо-персо-тюрко-исламскими, характеризовались сильной и эффективной властью центра, опиравшегося на власть-собственность и соответствовавшей ей государственный способ производства при зависимой роли незначительного по рдамерам частного сектора как в сфере земельных отношений (мюльк), так и в товарно-денежных, торгово-ремесленных сферах. При этом нелишне было бы напомнить, что чрезмерно богатевшие собственники всегда встречали противодействие властей и рисковали головой и, уж во всяком случае, своими богатствами, конфискация которых под любыми предлогами была обычной практикой.

Разумеется, в каждом отдельном случае необходим специальный анализ отмеченной закономерности. В доисламских государствах Индии государственный способ производства реализовывался в виде взаимоотношений администрации общин, внутри которой активно развивались частнособственнические отношения (С. 89-90). Но, как бы то ни было, генеральный принцип был един: даже после появления и активного функционирования в рамках уже сложившейся ранней структуры с характерном для нее господством власти-собственности административно-поли­тического центра (размеры структуры в данном случае несуще­ственны: это могла быть империя, небольшое государство или даже сравнительно мелкое княжество, как то чаще всего име­ло место в той же Индии) частнособственнический сектор не становился в этой структуре новым структурообразующим эле­ментом. Он не мог, не имел сил сломать устоявшиеся старые структурные формы и создать новые, которые могли бы обес­печить именно ему главенствующую роль и процветание в тон же или хотя бы почти в такой же мере, как то было в антич­ном мире. Так было в подавляющем большинстве случаев, а исключения в этом смысле должны быть особо рассмотрены и объяснены.

В этом — кардинальное, принципиальное отличие неевропей­ских докапиталистических структур от античных и постренесансных в Европе (раннефеодальные европейские структуры в этом плане были близки к неевропейским, причем именно ан­тичное наследие сыграло свою роль в их последующей транс­формации — не случаен сам термин «Ренессанс»). И именно это отличие имел в виду, как представляется несомненным, своем анализе восточных структур К. Маркс, чьи построения ныне столь убедительно подкрепляются данными антропологии.