272 Элиас Канетти

дей, живших задолго до меня, которых я не знал, нельзя убить, невозможно желать им смерти, бессмысленно ее ждать. Из­вестно, что они жили когда-то, когда меня еще не было. Но осознавая, что они были, я помогаю им преуспеть в какой-то мягкой и часто пустой форме выживания. Может быть, я при этом оказываюсь им полезнее, чем они мне. Но можно пока­зать, что и они стремятся удовлетворить собственную жажду выживания.

Существует, следовательно, выживание по отношению к предкам, которых человек лично знать не мог, а также и по отношению ко всем предшествующим поколениям. Ощущения последнего рода возникают на кладбищах. Они сродни чув­ ству выживания во время эпидемии; только люди, собранные здесь из разных времен, пали жертвой не чумы, а эпидемии ; смерти. I

Можно возразить, что в этом исследовании о выживаю- ' щем обсуждается ни что иное, как явление, давно уже нам известное под именем инстинкта самосохранения.

Но совпадает ли одно с другим? Разве это одно и то же? Как надо представлять себе действие инстинкта самосохра­нения? Мне кажется, что это понятие уже потому сюда не подходит, что предполагает одного-единственного изолирован­ного человека. Акцент здесь делается на само. Еще важнее вторая часть слова — сохранение. В нем заложен двоякий смысл: сначала, что каждая тварь должна питаться, чтобы жить, и далее она должна каким угодно образом защищаться от нападений. Рисуется этакая монументальная фигура су­щества, которое одной рукой принимает пищу, а другой отталкивает врага. По сути дела, мирное создание! Оставь его в покое, оно будет жрать траву и не причинит никому ни малейшего вреда.

Можно ли изобразить человека более лживо, смешно и извращенно? Конечно, человек ест, но не то же, что корова, и его не пасут на лужайке. Он добывает себе пищу подлым, жестоким и кровавым путем, никогда не бывая при этом пас­сивным. Он не избегает врага, чтобы быть от него подальше, а наоборот, бросается в бой, лишь только тень врага мельк­нет на горизонте. Оружие нападения у него всегда сильней, чем оружие обороны. Конечно, человек хочет себя сохранить, но есть другие вещи, которых он тоже желает, и разделить их

Выживающий 273

невозможно. Человек хочет убивать, чтобы пережить других. Он не хочет умирать, чтобы его не пережили другие. Если то и другое можно назвать самосохранением, то выражение имеет смысл. Непонятно, правда, зачем держаться такого нечетко­го понятия, если другое точно отражает суть дела.

Все перечисленные формы выживания имеют древнее про­исхождение, они встречаются, как будет показано далее, уже у первобытных народов.

Выживающий в верованиях первобытных народов ;

Мана, в понимании жителей островов южных морей, это без­личная сверхъестественная сила, способная переходить от одного человека к другому. Обретение мана весьма желатель­но, она может скапливаться в отдельных индивидах. Храб­рый воин может накопить в себе много мана. Но он обретает ее не по причине большого боевого опыта или телесной силы — она переходит к нему как мана убитых им врагов.

"На Маркизах простой воин благодаря личной храбрости мог стать племенным вождем. Предполагалось, что воин за­получает в свое тело мана всех убитых им врагов. В соответ­ствии с проявленной им храбростью растет его собственная мана. Но храбрость, согласно представлениям туземцев, есть результат, а не причина роста мана. С каждым убитым вра­гом растет также мана его копья. Победитель в единоборстве брал себе имя убитого врага, это означало, что в него пере­шла сила убитого. Чтобы непосредственно присвоить себе мана врага, надо поесть от его тела; чтобы прибывшая сила сохра­нялась в битве, чтобы обеспечить интимный контакт с добы­той мана, надо всегда иметь при себе как часть боевого осна­щения телесный остаток убитого врага — кость, высушенную руку, иногда даже целый череп".

Трудно яснее выразить воздействие победы на выживающе­го. Убив другого, он становится сильнее, и прирост мана делает возможными новые победы. Это как бы благословение, вырван­ное им у врага, но получить его можно, только когда враг мертв. Физическое присутствие врага, живого или мертвого, здесь обя­зательно. Он должен быть сражен и убит, собственно, к акту убийства сводится все дело. Подходящая часть трупа, которую

274

Элиас Канетти

Выживающий

275

победитель присваивает себе, либо съедая, либо привешивая к поясу, всегда напоминает о том, как возросла его сила. Он воз­буждается ею сам и возбуждает ужас в других: каждый новый враг содрогается, предвидя свою горестную судьбу.

Согласно верованиям мурнгинов, населяющих Землю Арн-хема в Австралии, между убитым и убийцей складываются более тесные, хотя также выгодные для последнего отноше­ния. Дух убитого проникает в тело убийцы и удваивает его силу, сам убийца при этом становится больше. Надо думать, такая награда побуждает молодых людей к войне. Каждый ищет себе врага, чтобы стать сильнее и крупнее. Но это на­мерение осуществится только в том случае, если враг убит ночью, ибо днем душа жертвы видит убийцу и, рассердив­шись, отказывается входить в его тело.

Процесс "вхождения" изображен весьма подробно. Это так любопытно, что мы приводим часть рассказа.

"Если человек убил на войне другого человека, он возвраща­ется домой и отказывается есть вареное, пока к нему не при­близится душа убитого. Он может слышать, как она приближа­ется, ибо древко копья болтается на каменном наконечнике, воткнувшемся в мертвеца: оно волочится по земле, цепляется за кусты и стволы деревьев, создавая шум при ходьбе. Когда душа совсем близко, убийца слышит звуки, идущие из раны.

Он хватает копье, удаляет наконечник и ставит этот конец древка между большим и вторым пальцем ноги. Другой ко­нец он кладет на плечо. Душа достигает углубления, в кото­ром раньше был закреплен наконечник, и поднимается в ногу убийцы, а потом в его чрево. Она двигается как муравей. Пробравшись в желудок, она его запирает. Человеку стано­вится дурно, будто у него лихорадка в желудке. Он трет жи­вот рукой, громко произнося имя убитого. Это помогает, и он выздоравливает, ибо дух покидает живот и переходит в сердце. Это оказывает такое действие, как будто кровь убито­го перешла в убийцу, как будто бы человек перед смертью передал свою живую кровь тому, кто его убьет.

Убийца теперь становится гораздо крупнее и сильнее, чем был, он усвоил всю жизненную силу, имевшуюся у мертво­го. Душа убитого нашептывает ему, где можно найти добы­чу. "Там вверху у ручья, — говорит она, — ты увидишь не­скольких кенгуру", или "там на горе гнездо медоносных

пчел", или "у песчаной косы ты убьешь черепаху, а на пля­же найдешь черепашьи яйца".

Он прислушивается, а потом покидает стоянку и углубля­ется в буш, где встречает душу убитого. Душа приближается вплотную и ложится. Убийца пугается и кричит: "Кто это? Кто здесь?" Он поворачивается туда, где был дух убитого, и видит там кенгуру. Он необычно маленький. Убийца глядит и понимает, что это значит: кенгуру ведь точно на том месте, где он слышал движения духа. Он берет пот из подмышки и натирает им руку. Потом поднимает копье и, выкрикнув имя убитого, поражает животное. Кенгуру сразу умирает, но ус­певает за это время сильно вырасти. Человек пытается его поднять, но не может, таким большим стал кенгуру. Он ос­тавляет его и возвращается на стоянку. "Я только что убил душу мертвого человека", — сообщает он друзьям. "Никому не говори об этом, а то она снова разгневается". Близкие друзья и родственники идут с ним вместе, чтобы помочь раз­делать зверя. Где бы они ни начинали резать, всюду обнару­живается жир, а это самое большое лакомство. Сначала на огонь кладут совсем маленькие кусочки. Осторожно пробу­ют, но мясо все время оказывается с неприятным вкусом.

Затем животное варят целиком и с удовольствием съедают самые вкусные части. Остаток несут на главную стоянку. Ста­рики смотрят и видят, какое это необычайно большое жи­вотное. Они становятся вокруг, и один спрашивает: "Где ты его убил?" "Там внизу у реки".

Старики понимают, что это не простая добыча, ведь всюду у нее жир. Через некоторое время один из них спрашивает: "Тебе не встречалась там в буше душа одного убитого?" "Нет, не встречалась", — вынужден соврать молодой че­ловек.

Старики пробуют мясо, у которого совсем не такой вкус, как у обыкновенного кенгуру. Они трясут головами и цокают языками: "А все-таки ты встретил там в буше душу убитого!" Выживший присваивает силу и кровь убитого им врага. Не только сам он крупнеет, даже его добыча становится жир­нее и толще. Он имеет от врага самый личный и непосред­ственный прибыток. Поэтому мысль молодого человека всегда устремлена к войне. Но поскольку все должно происходить

276

Элиас Кмнетти

Выживающий

277

тайно и в ночи, это мало соответствует представлениям о ге­роизме, содержащимся в наших преданиях.

Герои знакомого нам типа, бесстрашно в одиночку броса­ющиеся в гущу врагов, встречаются на островах Фиджи. Там есть легенда о мальчике, который вырос при матери, не зная своего отца. Угрозами он вырвал у нее отцовское имя. Отец оказался небесным королем, к нему мальчик и отправился. Отец был разочарован, что сын оказался таким маленьким. Он собирался на войну, ему требовались не мальчики, а на­стоящие мужи. Королевские приближенные хохотали над малышом, пока он дубинкой не пробил одному из них голо­ву. Королю это понравилось, и он оставил мальчика при себе.

"На следующее утро совсем рано к городу приблизились враги, вопя и выкрикивая: "Выходи к нам, небесный король, потому что мы проголодались! Выходи, мы хотим есть!"

Тут поднялся мальчик и сказал: "Пусть никто не следует за мной. Все оставайтесь в городе!" Он вскинул самодельную ду­бинку и ворвался в гущу врагов, разя, налево и направо. От каждого удара падал один из врагов, пока все они не ударились в бегство. Он уселся на кучу трупов и закричал людям в городе: "Выходите и оттащите убитых!" Они вышли, затянув песню смерти, и утащили 42 трупа, тогда как в городе били барабаны.

Еще четырежды разгромил мальчик врагов своего отца, пока души их не сморщились и они не явились к небесному королю с предложением мира: "Сжалься над нами, о госпо­дин, оставь нас в живых!" Так у него не стало врагов, и цар­ство его распространилось на все небо".

Мальчик в одиночку справился со всеми врагами, ни один его удар не пропал даром. Под конец мы видим его сидящим на куче трупов, добытых им собственноручно.

Но не надо думать, что такое бывает только в сказке. На Фиджи для обозначения героев имеется четыре разных имени. Тот, кто убил одного человека, именуется корой. Кто убил де­сять, зовется коли. Убивший двадцать и тридцать — соответ­ственно виса и вангка. Один великий вождь добился того, что ему был присвоен титул коли-виса-вангка, означавший, что он убил десять + двадцать + тридцать, всего шестьдесят человек.

Деяния таких героев, пожалуй, еще величественнее, чем де­яния наших героев, ибо, убив врагов, они их еще съедают. Один вождь, затаивший на своего врага особенную злобу, поклялся

съесть его целиком и действительно никому не дал ни куска.

Однако герой, могут мне возразить, сражается не только с врагами. Его главной специальностью, согласно преданию, являются страшные чудовища, от которых он освобождает свой народ. Чудовище постепенно уничтожает целый народ, и никто не может от него защититься. В лучшем случае уста­навливается страшное правило: ежегодно ему на съедение выдается столько-то людей. Герой, сжалившись над населе­нием, выходит на бой и в опасном единоборстве одолевает монстра. Благодарный народ чтит его память. Она живет в светлом и чистом образе неуязвимого героя.

Но есть мифы, где отчетливо просматривается связь такого светлого образа с кучами трупов, причем не только вражеских. В самой концентрированной форме она выражена в мифе, за­писанном у южноамериканского племени уитото. Он содер­жится в важном и до сих пор недостаточно оцененном собра­нии К. Т. Пройса и воспроизводится здесь, насколько это ка­сается интересующего нас предмета, в сокращенном виде.

"Однажды две девочки, жившие с отцом на берегу реки, увидели в воде маленькую красивую змейку и попытались ее поймать. Несколько раз она от них ускользала. Но потом они попросили отца сплести сито с особенно тонкими ячейками, поймали змейку и принесли домой. Они посадили ее в гор­шок с водой и стали давать ей всякую пищу, но она от всего отказывалась. Только когда отцу во сне явилась мысль кор­мить змейку специально приготовленной картофельной му­кой, она стала питаться по-настоящему. Сначала она сдела­лась толщиной с нитку, потом с кончик пальца, и девочки пересадили ее в горшок большего размера. Она ела все боль­ше картофельной муки и стала толщиной с руку. Тогда они пересадили ее в маленькое озерко. Она всегда была голодной и глотала картофельную муку так жадно, что чуть не заглаты­вала руку вместе с кормом. Скоро она стала толстой, как дерево, упавшее в воду. Она начала выходить на берег и гло­тать оленей и других животных, но на призыв сестер всегда мчалась к месту кормежки и поглощала картофельную муку в огромных количествах. Она вырыла себе нору под селениями и стала жрать человеческих предков, первых людей на земле. Однажды девочки позвали ее есть, она приплыла и разинула пасть так широко, что проглотила сосуд с картофельной му-

278

Элиас Канетти

Выживающий

279

кой вместе с девочкой, которая его держала.

Оставшаяся сестра, плача, рассказала об этом отцу, и отец решил отомстить. Он сел жевать табак, как всегда делают эти люди, решив кого-нибудь погубить, впал в опьянение, и в этом состоянии ему пришла в голову мысль, как он мог бы отомстить змее. Он приготовил много картофельной муки, вышел на берег и, позвав змею, проглотившую его дочь, крик­нул ей: "Глотай меня!" Чтобы убить ее, он был готов на все и пил из табакерки, висящей у него на шее. Змея пришла на зов и схватила горшок с картофельной мукой, который он держал высоко над собой. Он прыгнул к ней в пасть и спря­тался там. Змея подумала, что убила его, и уплыла.

После этого она съела одно племя, и прямо на нем разла­гались люди. Потом она начала есть другое племя, и люди тоже разлагались на нем. Он сидел, а они гнили на нем, отче­го приходилось выносить сильную вонь. Она проглотила все племена на реке, и там не осталось ни одного человека. Он захватил из дому острую раковину, чтобы взрезать ей живот, но рассек его только слегка, отчего змее все время было боль­но. Потом она стала поедать племена на другой реке. Людям было страшно, они не ходили обрабатывать поля и все время сидели дома. Да и все равно это было невозможно, на полпу­ти змея устроила себе нору и хватала всех, кто возвращался с поля. Каждый боялся, что змея его сожрет, и не показывал носу из дому. Даже из своих подвешенных коек они стара­лись не вылезать, боясь, что вблизи окажется нора и змея утащит их к себе.

На нем гнили и разлагались люди. Он пил табачный на­стой и резал тело змеи изнутри так, что она испытывала силь­ную боль. "Что со мной? Наверное, я проглотила Деигому, Режущего, и теперь мне больно", — говорила змея и вскри­кивала. Теперь она отправилась к другому племени, выходи­ла там из земли и хватала людей. Им некуда было бежать, и на реке тоже не было спасения. В бухте, где они брали воду, появлялась змея, хватала их и утаскивала с собой. Даже когда они утром вставали на пол, змея хватала их и уносила. Отец же резал ей живот раковиной и она кричала: "Откуда у меня эта боль? Я проглотила Деигому, Режущего, и оттого мне больно".

Дух-хранитель предупредил его: "Деигома, будь осторож-

ней, когда режешь. Это не тот речной залив, где стоит твой дом. Очень далеко отсюда до твоего дома". Услышав это, он перестал резать. Змея же вернулась туда, где ела людей рань­ше, и стала хватать оставшихся. "Она все еще здесь, — гово­рили жители деревень. — Что с нами будет? Она извела наше племя". Они отощали. Им нечего было есть.

Люди умирали и сгнивали в брюхе. Деигома пил из таба­керки и резал ее тело. Он уже долго сидел внутри ее. С неза­памятных времен он ничего не ел, а довольствовался табач­ным соком. Да и что ему было есть? Он пил табачный сок и, несмотря на вонь, был спокоен.

Племен больше не было, змея пожрала все живое, что было на реках под небом, и людей больше не осталось. Духи-по­мощники сказали отцу: "Деигома, вот залив, где твое жили­ще. Режь теперь сильнее. Еще два изгиба реки, и ты дома". Он взялся за раковину. "Режь, Деигома, режь сильнее", — говорили они. Тут он рассек брюхо змеи, расширил отверс­тие и через мех на брюхе выбрался наружу прямо с своем заливе.

Выбравшись наружу, он сел. Оказалось, голова у него со­всем облезла, на ней не было волос. Змея билась неподалеку. Так он вернулся назад, проведя немыслимое время во внут­ренностях змеи. Он хорошенько помылся в своем заливе, пошел в хижину и увидел своих дочерей, радующихся воз­вращению отца".

На всем протяжении этого мифа, который приведен здесь в значительно сокращенном виде, не менее пятнадцати раз спе­циально отмечено, как люди разлагаются на герое. Этот важ­ный мотив приобретает буквально навязчивый характер: это разложение, да еще пожирание людей змеей — вот чаще всего повторяющиеся ситуации. Деигома пьет табачный сок и по­этому остается в живых. Это спокойствие и невозмутимость посреди разложения отличают героя. На нем могут сгнить все, кто только есть в мире, и это на него не повлияет, посреди всеобщего гниения он останется прямым и целеустремленным. Это, если угодно, невинный герой — гниющие не на его со­вести. Но ему приходится жить и действовать во всеобщем распаде. Распад не губит его, но, наоборот, можно сказать, заставляет сохранять целеустремленность. Концентрация тру­пов в этом мифе, где все действительно важное происходит в