Менталитет, национальный характер, картина мира и "и всё, всё, всё"…

Существует ли национальный характер? Если понятия "менталитет" и "ментальность" на советском и постсоветском пространстве распространились лишь с 80-90-х гг. ХХ в., то понятие "национального характера" было известно гораздо ранее. Оно возникло в трудах путешественников, описывающих удивительные для них качества незнакомых народов. В качестве синонима к словосочетанию "национальный характер" использовалось понятие "душа народа". Каждый из этих терминов мы не раз слышали и примерно понимаем их значение. Что бросается в глаза при их сопоставлении? То, что и в обыденном сознании, и в публицистике, и даже в научном лексиконе они употребляются в одном и том же значении – стабильной совокупности определенных черт представителей какого-либо народа. При этом если хоть чуть-чуть углубиться в суть вопроса, становится ясно, что она вовсе не так уж стабильна. Так, немцы, в XIX в. считавшиеся романтическим, поэтическим, парящим в философских эмпиреях народом, уже в первые десятилетия ХХ в. странным образом "поменяли" характер, став практичными, добросовестными и прижимистыми: именно с этой точки зрения Н.А. Бердяев противопоставляет их русским. Выходит, немцы дружно взялись и изменили свой национальный характер – причем, с точностью "до наоборот"… Более того, при попытке выделить "черты характера" конкретных этносов выяснилось, что они пересекаются с "чертами" других: немцы трудолюбивы – а японцы, что ли, нет? Немцы практичны – а белорусы? Постепенно стало ясно: нет "черт" или "характеристик", монополизированных неким этносом, а тем более – свойственных всем представителям этого этноса даже в одно и то же время. А уж вести речь о стабильности таких характеристик в долговременные периоды и вовсе не приходится. Есть и еще одно "но": научная некорректность термина, как это нередко бывает, вызывает некорректность политическую, вследствие чего возникает соблазн приписывать народам "плохие" и "хорошие" характеры: плохие, разумеется, – чужим, а хорошие – своему. Пример такого подхода – убеждение, что причина "имперских амбиций России" кроется не в исторической форме и типе правления, а в том, что таков характер всех россиян: раз русский – значит, грезишь об империи, и точка. Оттуда же популярное представление (увы, свойственное не только народам-контактерам, но нередко и белорусам) в том, что белорусский этнос обладает такими фатальными характеристиками, как желание подчиняться, бесконечное терпение по отношению к давлению и даже прямому насилию и т.д.

Беда в том, что сам термин "национальный характер" как будто бы взывает к тому, чтобы выдавать поверхность явлений за их сущность. Да и потом, как распределяются черты этого характера в обществе? Что это – одинаковые черты людей или характеристики групп? А может быть, имеется в виду некая общая настроенность, подобно золотому дождю, ниспадающая на головы этнофоров?

Что такое "этос"? Словом, термин "национальный характер" ставит нас перед новыми и новыми вопросами, но вовсе не предполагает ответов… Потому здесь корректнее говорить не о национальном характере, а об этосе как об особой конфигурации психокультурных характеристик того или иного народа (Р. Бенедикт) – т.е. не о том, что немцы трудолюбивы, а русские – нет, а о том, что модели трудолюбия немцев и русских разнятся вследствие того, с какими иными чертами они спаяны: если у немцев – с пунктуальностью и педантизом, то у русских – с "разовым" и коллективным усилием: "Эх, ухнем!" В этом случае не возникает впечатления, что некий народ (чаще всего, свой) – средоточие достоинств, а другой – недостатков. Становится ясно: нет этносов, присвоивших какие-то позитивные или негативные качества. Просто вследствие различных исторических путей сходные характеристики у разных этносов сочетаются по-разному. Скажу больше: этос народа состоит из этосов групп, которые резко различаются и в горизонтальном (субкультуры, социокультурные группы и т.д.) и в вертикальном (предки, потомки, современники – и в целом поколения) измерениях. Впрочем, в любом случае – говоря ли о национальном характере или об этосе (что гораздо более приемлемо) – нам приходится обобщать, по ходу "теряя" важные, своеобычные характеристики, не вписывающиеся в картину. Что ж, это необходимая издержка гуманитарного исследования, "идеального типа"…

"Ментальность" и "менталитет". С этими понятиями тоже связаны сложности. Оба возникли на основе понятия "mentalite", центрального для французской исторической Школы Анналов и во французском языке не разделялись. Термин "ментальность" ("mentalite") означал некий общий для представителей этноса "фон", сходный психологический склад, образующий особую подоплеку мыслей, поступков и в целом моделей поведения людей. Такая подоплека действительно существует, и я говорила о ней выше, называя ее "латентной культурой" или "этническим бессознательным": поскольку человек растет в определенной этнокультурной среде, он незаметно для себя перенимает определенные правила игры. Они никем не провозглашены, а лишь негласно указывают на то, что принято, а что не принято в данной культуре, и человек принимает эти правила на бессознательном (или – во всяком случае – на полуосознанном) уровне.

Ментальность – рок народа или психокультурный сценарий? При переносе понятия термина "mentalite" на постсоветское пространство возникли сразу две сложности. Одна коренится в специфике времени. В те годы, когда термин "ментальность" стал модным в постсоветской среде (конец 80-х – начало 90-х), стали доступными ранее неизвестные тексты. Читатель открывал для себя Бердяева и Соловьева, Костанеду и Моуди, мистиков и эзотериков и протестовал против советской "приземленности" и в целом – диктата рационализма. Сюда же примешались уж вовсе несообразные и личности – Кашпировский, Чумак и иже с ними. Причина их востребованности в те годы понятна: это поиск магической панацеи от кризиса, ознаменовавшего развал СССР. В свете этого термин "ментальность" ("менталитет") приобрел новые черты: под ним начали понимать некие таинственные свойства "крови" народа или его генетической памяти, "токи Космоса", которые были внятны нашим предкам, но утеряны нами и т.д. Из содержательного термина понятие "ментальность" превратилось в расплывчатое "нечто", под которое при желании стало возможно подвести любое содержание (например, "имперскую" или "рабскую" ментальность того или другого народа).

Вторая сложность была связана с переводами термина "mentalite", в результате которого появились два понятия – "ментальность" и "менталитет". Коль уж возникли два термина, то их попытались наполнить различным содержанием. Я не вижу необходимости в таком разделении.

Словом, в контексте менталитета (ментальности) корректнее говорить о некоторых общепринятых психокультурных сценариях действия и коммуникации, а также исходящих из них негласных "соглашениях" этнофоров. Благодаря им и возникает сходство поведения членов этноса, да и в целом выбор тех или иных целей, действий и мотивов. Например, неумение сказать резкое "нет" в японской культуре (специально никем не воспитываемое, но усваиваемое в глубоком детстве благодаря примеру взрослых) влечет за собой тактики увиливания не только от этого слова, но от ситуаций, в которых его, казалось бы невозможно избежать. Так, на карточке с приглашением на обед в графе ответа подчеркивают заранее напечатанные слова – и это не "приду" или "не приду", а "благодарю" или "сожалею". Отсюда же в Японии – развитый институт посредничества, как, впрочем, и в Китае.

Итак, термины "ментальность" и "менталитет" я буду употреблять как синонимы, подразумевая под ними наличие "латентной" или "фоновой" культуры, совокупность контекстов, которые не артикулируются, а подчас даже не замечаются этнофорами, но влияют на их видение мира и поведение.

Этническая картина мира. Почему менталитет латентен, не выявлен? Вероятно, причина в том, что он проистекает из этнической картины мира – особого видения мира, которое свойственно представителям одного народа. У.Пенфилд установил, что картина мира имеет локализацию в мозгу человека, и поэтому организована дуально: на нее не может не воздействовать бинарность (двойственность) мозговых полушарий (М.Дагс, Дж.Джексон, Р.Сперри Ю.М.Лотман, В.Вс.Иванов и др.). В. Иванов и В. Топоров выделили около сорока оппозиций, на которых строится картина мира, но при их анализе становится ясно, что основных оппозиций не так-то много, а все остальные производны от них. Основные оппозиции таковы: Космос – Хаос; сакральное (священое) – профанное (мирское); мужское – женское; свое ­– чужое; жизнь – смерть; добро – зло. Помимо бинарных оппозиций картина мира строится на категориях времени и пространства, которые в этнической культуре выражаются в отношении к истории своего этноса и к его территории, а также – в отношении к тому, как представитель этноса использует свое время, какое время является для него предпочтительным и т.д. Обо всем этом на примере белорусского этноса – разговор впереди.

Итак, менталитет любого народа возникает на "опорных точках", которые дает ему картина мира – на том, что члены этноса считают хорошим, а что – плохим, кто для них "свой", а кто "чужой", как они видят свое прошлое и будущее, что они считают "своей землей" и т.д.

Как исследовать менталитет? Менталитет в очень и очень многом неосознан: потому его очень трудно выявить члену этноса, в том числе и исследователю. Ведь исследователь – тоже представитель этноса, а значит, пленник его фоновой (латентной) культуры. Лишь проанализировав другие культуры, пронаблюдав потайные ходы, которыми, сами того не замечая, пользуются этнофоры, поняв негласные соглашения, в русле которых они существуют, ученый может приступить к анализу менталитета собственного народа: ведь теперь у него выработан необходимый материал для сопоставления. В этом случае исследователю необходимо временное отстранение от предпочтений, которые присущи ему как представителю того или иного этноса. Если этого отстранения не происходит – мы имеем дело с "агитками" и "слоганами", которые, возможно, способны повысить этническую самооценку и автора, и читателей, но неспособны дать даже мало-мальски четкое представление о народе. Впрочем, часто этого и не требуется, требуется именно лозунг, именно агитка… В свое время меня изумила фраза маститого ученого, обращенная к молодому коллеге: "Вы создали очень хорошую, очень достоверную модель, но прилагайте ее, пожалуйста, к русским или полякам, а не к родному белорусскому этносу". Беда в том, что патриотизм странным образом противопоставляется попытке объективного исследования. По неизвестной причине объективность, ценная для анализа иных культур, становится врагом № 1 при попытке анализировать собственную. Впрочем, этим грешат ученые всех стран – и особенно "молодых независимых государств", в число которых ныне входят и постсоветские республики.

Из всего этого ясно, что сам народ выявить свой менталитет не может, поскольку находится в сладких тенетах латентной культуры. Однако он может нечто большее – создать собственный самообраз, с которым сверяет и согласует свои поступки и воззрения.

Этнический самообраз. Этнический самообраз (далее – ЭС) включает типологические характеристики "этнической личности", сложившиеся в представлении этнофоров, отраженные в текстах культуры и способные к самовоспроизведению на новых витках развития этноса. Устойчивость этих характеристик связана с тем, что они существуют не абстрактно, а в виде воображаемого человеческого типа. Его черты лишь в минимальной степени прослеживаются на явном уровне. Потому долг исследователя – "дешифровка" этих характеристик. Лишь на основе сложившегося в народе самообраза, исходя из его совпадения и несовпадения с реальным поведением людей, исследователь может выстраивать некоторые тезисы относительно этнического менталитета.

Месторождение самообраза – "живая жизнь", т.е. повседневность, а поскольку он являет собой плод коллективного мышления, то первостепенно возникает в фольклоре. Впоследствии какие-то его черты рефлексируются интеллектуалами, и тогда уже можно говорить об осознании и фиксации каких-то черт менталитета (так Янка Купала, именно базируясь на самообразе, создал культурологически ценное понятие "тутэйшасць", Якуб Колас выделил существенную черту белорусского менталитета – локально-местное сознание: "Мой родны кут, як ты мне мілы…"), но в целом основная сфера самообраза – бытовая жизнь народа.

Потому ЭС более ярко высвечивается не в образцах элитарной культуры, не в декларациях журналистов или политиков, а в текстах повседневности (в фольклоре, включая не только его традиционные жанры, но, например, и анекдоты, и "страшилки", и устные рассказы, а также в письмах, дневниках и прочих автобиографических текстах, созданных рядовыми людьми). Дело ученого – основываясь на материале текстов повседневности сконструировать представление о менталитете народа. Разумеется, у разных исследователей оно будет различаться, но в том и ценность: я уже говорила о том, что истина рождается если не в споре, то, по крайней мере, в диалоге суждений.