Национальная идея как миф и как реальность

Национальная идея и современный этнический миф. Поскольку современная этничность, как и само современное общество, – продукт Нового времени, она уже не так латентна, не так бессознательна (особенно по сравнению с идентичностью, свойственной белорусскому традиционному обществу и его выразителю – "мужыку"-крестьянину). Современная этничность в очень и очень многом осознанна, рефлексивна. Именно попытки рефлексии и представлены в блогах. Но значит ли это, что она не основана на мифе?

На протяжении столетий считалось, что силой знания человек победит мифы. Однако в ХХ веке стало ясно: знание не только не победит мифы, но всегда так или иначе "завязано" на мифологии и множит новые и новые мифы. Особенно яростно мифы взрастают на "национальной" почве.

Хотя современные мифы принимают новый образ – образ идеологии (об этом писали такие знаменитые исследователи мифа, как Э.Кассирер, Р.Барт, Е.Мелетинский и др.), тем не менее, под идеологическими конструкциями возможно, а подчас и нетрудно рассмотреть очертания мифов о первозданном, потерянном и грядущем рае.

Так, в блогосфере наличествует несколько вариантов представлений о "золотом прошлом" (рае первозданном), являющем предпосылки для идеального будущего (рай обретенный). Мифы вырабатываются сторонниками каждой версии этничности – потому они и различны, и порой кардинально. Так, сторонники "литвинской версии" в качестве идеи "рая первозданного" настаивают на сверхпозитивно понимаемом образе ВКЛ (великое, мощное, прогрессивное и демократическое государство), в свете борьбы за идеалы которого понимается вся последующая история Беларуси, а сторонники "советской" – на столь же позитивно трактуемом СССР. При этом оба исторических периода облачаются в мифологические одеяния "золотого века". В первом случае не принимается во внимание то, что в те годы на территории Беларуси вовсе не все были шляхтичами-литвинами, следовательно, если ВКЛ и было "раем", то для очень небольшой части населения. Во втором игнорируются сталинский террор, брежневский "застой", всесилие цензуры, торжество дефицита и дефицит правды…

Миф о "золотом веке" существовал во все времена и всегда отличался сходными чертами – ностальгией по прошедшему идеальному состоянию мира и представлению о современной порче нравов. Однако этнополитические мифы современности имеют существенное отличие от "наивных" мифов древности. Если архаический человек воспринимал миф не как вымысел, а как самую что ни на есть реальную реальность, то современный – как возможность создавать из вымысла реальность, конструировать на его основе идеологию – в образе мощной национальной идеи или спектра менее амбициозных, но не менее "национальных" идей. Словом, ныне мифология приобретает характер идеологии.

Моменту, когда этнополитический миф станет "сверхидеей", предшествует долгое время противоборства мифов. Именно этот процесс, судя по блогосфере, происходит нынче в Беларуси. Разумеется, большая часть блоггеров воспринимает полюбившиеся национальные мифы архаически, т.е. как единственную и бесспорную реальность, но среди них постепенно выделяется слой людей, стремящихся к сознательному конструированию национального мифа: "Все мы знаем, что беларусы – тихий и послушный народ, не способный противостоять влиянию соседей. <…>. Ну – записали нас в русских со знаком качества. И как только человек начинает брыкаться и доказывать, что он не русский, ему припишут, например, польский гонор. Но беларусом его точно не сочтут: беларус же брыкаться и отстаивать сваю самобытность не может, потому что это не в его национальном характере. выход отсюда я вижу только один: изменить "национальный миф". <…>. Именно это делал Владимир Короткевич. Именно поэтому, несмотря на все минусы его произведений он так любим" [29].

Итак, сегодня слово "миф" теряет снисходительно-насмешливое значение, которое некогда придала ему рационалистическая ученость: миф понимается как средство продвижения идеалов будущего и оценивается как мощная сила сполочения людей: "Мы мусім займацца стварэньнем нацыянальнага міфа. Менавіта міфа, а не хлусьні. Мы мусім данесьці нашую праўду да масаў. У аснове ўсіх вялікіх гістарычных падзеяў ляжалі й ляжаць міфы. Міф ляжыць ў аснове нашага існаваньня, ўсё нашае жыцьцё прасякнута ім. Беларусы звыкліся з тым што заўжды жылі пад кімсьці прымаючы веру й культуру прыхадня, але мы мусім ім давесьці што некалі хтосьці жыў пад беларусамі. Гэта шакуе абыватая, гэта яму незразумела, незразумела яму й тое, што некалі мы былі вялікім народам і мелі не тое што маем зараз, і адпаведна гэта прываблівае. Гісторыя ўсіх дзяржаў пабудавана на міфах. Калі б Расея адмовілася ад свайго міфа мессіянства, які яна стварыла пасьля таго як быў захоплены Канстанцінопаль, мы б зараз мелі па-суседству ў лепшым выпадку невялічкую рэспубліку “Масковія”. Нашыя ідэі простыя: Нацыя і Дзяржава. Галоўным нашым прынцыпам мусіць стаць дзяржаўнасьць" [77]. В этом автор не одинок: мысль, что национальная идея своими корнями врастает в миф, распространенная в современной политологии и культурологии, из научного пространства шагнула в массы, в том числе и в блогосферу: "Нацыя – гэта не біялагічная пераемнасць (хіба толькі ўскосна), але пераемнасць гістарычнай міфалогіі" [60].

С этой точки зрения, для удачной идеологии "великого государства" важна не столько истина (было или нет оно таким уж великим, да и кто ныне может подсчитать "процент величия" наверняка?), сколько разделенность мифа, вера в него людей и способность мифа мобилизовать массы. Так, Мали строит свою идеологию от реальной средневековой республики, а Гана – от воображаемого римского прошлого, но при этом оба государства черпают в нем силы для развития национальной идеи. Впрочем, здесь не обойтись без проблем: ведь разные мифы, лежащие в основе разных типов этничности, вовсе не объединяют, а разделяют социум. Возникает и другой вопрос: почему для роста современного самосознания, для современного мифа наиболее важным считается то, что кто-то жил "под белорусами"? Тезис, что нация состоятельна лишь в том случае, если другие народы жили "под нею" – да это же та самая идея, которая пользуется наибольшей нелюбовью белорусов, да и других постсоветских народов, и именно ее обычно приводят как главную претензию к России – пресловутые "имперские амбиции"… Не парадокс ли: возмущаться имперской идеей соседа – и мечтать о подобной?

Национальная идея – лики и личины. Тезис "чем больше под нами жило народов тем лучше" и впрямь был популярен в века империй и колонизаторства. Да, впрочем, и позже – пока главным преимуществом и человека, и народа считалась сила. Именно на этом тезисе базировалась экспансионистская национальная идея. Ее разновидностью являлась идея мессианская, культуртрегерская – нести свет просвещения отсталым окраинам (в этом случае сила понимается не в физическом смысле, а в значении неоспоримой, данной Богом правоты). И что же теперь? Американцы пытаются загладить вину перед индейцами, уж не говоря о Вьетнаме и Корее. Английские, французские, португальские города наводнены иммигрантами из бывших колоний, западные немцы до сих пор живут под бременем "вины нации"… Россию призывают к покаянию страны Балтии, Украина, Грузия. Да, до середины ХХ века национальная идея (и продуцирующий ее национальный миф) понималась как идея экспансии. Но история не только круговерть кровавых переворотов. История есть смена поколений и внутренних переворотов в мышлении людей, а потому – история покаяний.

В свете этого, не лучше ли, когда не в чем каяться? Ведь повод для национальной гордости можно найти и в "ненасилии" (вспомним уже приведенную цитату "Такая гордость распирает за то, что нет ни одного человека на свете, который ненавидел бы белорусов!"). Так, именно идея ненасильного протеста способствовала конструированию индийской идентичности и освобождению Индии от английского владычества. Кстати, та же Индия всегда – тихо, шито-крыто – ассимилировала ассимиляторов, и поэтому англичанин-колонизатор потихоньку пропитывался индийским духом, вспомним хотя бы английские романы: по их страницам бродит множество отставных полковников, живущих в своих поместьях под звуки индийского гонга… Культурное влияние вообще не бывает однонаправленным: колонизированные культуры подспудно воздействуют на колонизирующие. Тем не менее, и этот – назовем его толерантно-приемлющим – вариант национальной идеи в современной Беларуси не срабатывает. Ведь именно такая ее специфика – тихая республика с добрыми, кроткими, работящими людьми – была "общим местом" советского интернационального дискурса. Нынешняя национальная идея ищется от противного, под рубрикой "good-bye, USSR".

Понемногу (хоть и не совсем) отходит в тень и популярный в годы перестройки проект развития страны исключительно на основе автохтонных (исконных, вечных, традиционных) ценностей – герметично-этнокультурный (или "тутэйшы"). Впрочем, этот процесс более противоречив, чем предыдущие, хотя бы потому, что в некоторых смыслах "тутэйшасць" сохраняется. Более того, ряд блоггеров считает, что "белорусскость" может сохраниться только как "тутэйшасць": "С каждым приходом новой власти история все сильнее искажалась и деформировалась. Мы не знаем настоящей Белой Руси. Да и вряд ли когда-нибудь узнаем… В современном мире Родиной можно назвать лишь тот уголок, в котором ты родился и вырос" [115].

Тутэйшая нация? Парадоксально, но факт: с одной стороны, блоггеры рассуждают о вхождении в состав объединенной Европы, а с другой – говорят о закрытости, ментальной "отдельности", принципиальной "особняковости" белорусов, причем, часто оценивают ее со знаком "плюс": "цяга беларусаў да адзіноты, да індывідуалізму вельмі значная. Лічу, што беларусы – гіперіндывідуальныя па сваім менталітэце людзі; настойлівы калектывізм прыгнечвае нас. Гэта і адна з прычын таго, што беларусы няздольныя адстойваць свае інтарэсы гуртам" [21]. Эта распространенная точка зрения (распространенная настолько, что вошла даже в некоторые учебники по культурологии) не вполне верна: белорус не индивидуалист. Вспомним хотя бы максиму "як усе", игравшую такую роль в традиционной культуре, и в целом склонность к невыпячиванию – вряд ли это показатели "гипериндивидуализма". О том же свидетельствует и современный пример, приведенный блоггером diim-avgust, а именно молчание студентов в ответ на рядовой вопрос преподавателя: «если я что-то произнесу, то всем покажется, что я на что-то претендую – что я индивидуалист или прагматик, набиваюсь преподавателю в любимчики…», или даже «я никогда не отвечаю всем требованиям ко мне, и даже если отвечаю – лучше не проявлять этого».

Да и неспособность "адстойваць свае інтарэсы гуртам" тоже преувеличена: достаточно вспомнить хотя бы талаку. Просто круг белоруса исторически более узок, чем, к примеру, у русского, а тяга к приватности больше. Скорее, надо говорить не о гипериндивидуализме, а о некотором герметизме внутреннего мира белоруса, об исторической "оседлости сознания", базирующейся на ценности своего, привычного – своего места под солнцем, своей группы близких друзей, привычного круга знакомств, забот и радостей. С этой точки зрения, зачем нам "другие"? Нам и со "своими"-то неплохо…

Словом, современная "тутэйшасць" соотносится далеко не только с местом: скорее, можно говорить о "тутэйшасцi сознания". Впрочем, и в отношении к месту понятие "тутэйшасцi" не исчезло, но оно чаще прилагается уже не к хате или усадьбе, не к селу и даже не только к городу, а к стране и ее обитателям: "Главный критерий у нас – это «тутэйшасць», т.е. местное происхождение <…>, и православному крестьянину его сосед-католик всегда будет ближе, чем православный откуда-нибудь из Урюпинска" (блоггер jakubaniec) [59]. Добавлю: это верно не только в контексте религии: белорусский поляк, татарин или еврей воспринимается более "своим", чем белорус канадский, а этнический русский, родившийся в Беларуси, жаждет "слиться в экстазе" с Россией не в большей степени, чем этнический белорус. Таким образом, речь идет об особой модели взаимотношений людей внутри единого национального пространства. Теплота "тутэйшасцi" как бы оживляет сухую прагматичную категорию нации. Но может ли этот путь ("корни", традиции, фольклор, язычество, самосохранительная замкнутость) стать национальной идеей? Сейчас все более очевидно, что нет. И потому, что нация не может держаться на коротких местнических связях (она принципиально – "воображаемое сообщество"), и потому что национальная идея не может основываться на самосохранении, "отгораживании" от Других, а ведь именно это – основная функция "тутэшасцi", да и – в некотором контексте – этнической традиции как таковой.

Разумеется, без традиций нет и не может быть этнической общности. Культура, состоящая почти из одних традиций, может существовать долгие столетия (во всяком случае, могла еще несколько десятков лет назад), а культура, состоящая из одних новаций и заимствований – невозможна в принципе. Но нация по определению более "общительна", более открыта, чем этнос, она в гораздо большей степени живет будущим и настоящим, чем прошлым. Так что в современности национальная идея, построенная исключительно (или даже главным образом) на дне вчерашнем – традиции и особенно "тутэйшасці", обречена на провал.

И вновь о национальной идее. Помимо экспансии, мессианства и т.д. национальная идея может основываться и на других задачах – например, объединения (российское "собирание земель") или воссоединения (например, ГДР и ФРГ, Северной и Южной Кореи и т.д.), но насколько актуальны ли они для нас? Вряд ли даже самым страстным апологетам ВКЛ сейчас придет в голову пытаться отвоевать его территории в прежних границах (я нашла нечто подобное в одном-единственном блоге. Но и там надежда была не на завоевание, а на "балтыйскiя гены"). То же – и еще в большей степени – касается восстановления СССР.

В итоге – очередной парадокс: на интернет-страничках бурлят самые разные, порой полностью противоположные варианты национальной идеи (самый активный из них – "литвинский"), но в то же время постоянны сетования на ее "несформированность", "размытость" и т.д: "ёсць вельмі слабая беларуская нацыянальная ідэя, якая, ўласна, ніколі і не была моцнай: пакутуючы ад шматлікіх войнаў селянін ў саламяным брылі выклікае непараўнальна менш гонару за сваю нацыю, чым гераічны крылаты вершнік, або волат-вызваленец" [112]; "Што ж робіць беларускую ідэю непрыцягальнаю? Па-першае, несфармуляванасьць для беларускага народа гістарычнай місіі, разуменьня свайго месца пад сонцам… Па-другое, праблемай беларускай нацыянальнай ідэі ёсьць яе неагрэсіўнасьць" [127]; "Што тычыцца нацыянальнай беларускай ідэі, то яе крызіс навідавоку. Мне нават падаецца, што ідэі гэтае ніколі й не існавала – былі адно што чарнавыя праекты. Што сто год назад, што цяперака... Адсюль з’яўляюцца канцэпты крываў-ліцьвінаў, рускамоўных-беларускамоўных, праваслаўных-каталікоў (а зараз і пратэстантаў) і г.д. Яшчэ больш абуральным ёсць праект т.зв.“багемных нацыяналістаў”, заснаваны на існаванні “вясельнага куфару беларускай нацыі”, што стаіць на гарышчы і дзе змешчаны апошняя ісціна, нацыянальная ідэя, праект нацыянальнага Адраджэння і пабудовы нацыянальнай дзяржавы, крытэрыі беларускасці і г.д. Мы ж павінны проста адчыніць яго і дастаць нацыянальную ідэю" [132].

Ирония последнего автора понятна: по свежим следам чтения интернет-текстов подчас создается впечатление, что все дело именно в несформулированности национальной идеи, что она должна укладываться в один всеобъемлющий слоган и зазубриваться гражданами Республики Беларусь наизусть. Иногда так и бывает. Но "лозунговая" форма пригодна лишь в ситуациях мобилизации общества – например, ввиду опасности, исходящей от внешнего врага, в периоды войны или гражданского конфликта. Потому лозунг "Жыве Беларусь!" срабатывает в ситуации экстраодинарной и не действует на массу в ситуации обыденной (Ну, вядома ж, жыве…). И потому же лозунг "За Беларусь!" был бы уместен в обстоятельствах угрозы суверенитету страны, но не в мирный период (Естественно, что любой гражданин страны – за Беларусь). В мирное время национальная идея – не лозунг, а нечто другое… Может быть, путь? Может быть, более или менее общий, разделяемый людьми ориентир?

Отношение к жизни и недоверие идеям. Ненадолго вернемся в прошлое. Вспомним размеренность и неторопливый жизни традиционного белорусского крестьянина. Такое впечатление, что его день расчерчен на квадратики, и каждый из них заполняется по мере проживания дня – трудами, заботами, отдыхом, воспитанием детей и т.д. Разумеется, жизнь с тех пор изменилась. Что же осталось прежним? Практический – рачительный, степенный (может показаться, что даже слишном степенный) – подход к жизни. "Практический" вовсе не значит прагматический, бездуховный, меркантильный и т.д. Мир воспринимается белорусом как пространство, данное для обживания – не сикось-накось, не второпях, не "как придется", а всерьез и надолго. И недаром сказочный Христос стремился сделать все "на патрэбу", "на карысць людзям". Можно вспомнить и более недавний пример – приведенную выше цитату о разных моделях гибели русского и белоруса: если русский красиво рванет на себе рубаху, то белорус побережет ее: а вдруг кому-то пригодится. Что это – скупость? Нет, тот самый рачительный, "добротный" взгляд на жизнь. Может быть, оценивая белорусскую конфессиональную историю как борьбу между католичеством и православием, мы напрасно игнорируем протестантизм, появившийся на наших землях в XVI в.? Похоже на то, что он пустил гораздо более глубокие корни в культуру, чем нам представляется: уж очень "протестантское" – бережное, тщательное, серьезное – отношение к труду, к вещи, да и в целом к жизни исторически исповедовал белорус. Очень возможно, что мы – по крайней мере, отчасти – унаследовали это отношение: достаточно вспомнить отзывы "сторонних наблюдателей" о белорусской жизни... Впрочем, восхищающие их упорядоченность, спокойствие, размеренность часто воспринимаются со знаком "минус" – но уже нашими блоггерами, сетующими на пассивное принятие жизни, которое не может породить активную национальную идею белорусов: "Нацыянальная беларуская ідэя – чаканне. А вось зменніца к лепшаму, а мы тут пачакаем" [131]; "шевелиться мы станем только когда уже трубы загорят. и по историческому опыту у нас в крови заложено, что поднимать страну мы может только из руин. а пока – толерантность" [22].

Можно сколько угодно ломать копья по поводу несостоятельности национальной идеи белорусов, но придется принять как данность: белорус не любит крайних мер в ситуациях, где можно обойтись без них (да и когда нельзя – тоже еще подумает, а ввязываться ли в драку или в склоку). Не любит резких альтернатив и скороспелых решений (вспомним реплику о наклонности "памяркаваць", обсудить, со всех сторон осмотреть, "попробовать на зуб" ситуацию). Да, длительность этого процесса часто приводит к тому, что ситуация "рассасывается" сама собой, и подчас – не лучшим образом, но в любом случае это не хуже, чем постоянная готовность схватиться за вилы или автомат. Белорус предпочитает жизнь без катаклизмов: в связи с этим и впрямь можно говорить о некотором национальном флегматизме. Белорус с осторожностью относится даже к тем изменениям, которые должны бы улучшить его участь: уж слишком часто в истории они, обманывая, приводили только к худшему (и случайно ли по-белорусски "благі" – это "плохой"?). Потому любой очевидно новый и, тем более, радикальный проект вызывает настороженность. Словом, прав блоггер franz-josef: "Он [народ] такой, какой есть – сдержанный, неторопливый, немножко себе на уме, несклонный к резким решениям и радикальным переменам. Неплохой в общем-то народ – без русских крайностей, польского гонора, прибалтийских комплексов или чешской покорности судьбе" [56].

Это наследие "мужыка" в нас и приводит к тому, что путь быстрых перемен и яркой личностной активности не срабатывает. Разве что в исключительной ситуации. Но исключение на то и исключение, чтобы быть единичным. А в повседневности форма сопротивления во многом осталась той же – исторически воспитанной: для вида делаем, "как сказано", но незаметно топим начинание в вялости и безынициативности.

Это проявляется и в крупном, и в мелочах: "Беседовала сегодня на тему внедрения системы 5S (она же "упорядочение") на белорусских предприятиях. Эта такая система (японского происхождения), когда все работники поддеживают общепонятные правила организации рабочего места и участвуют в регулярных уборках, а затем и в иных видах усовершенствования производства. Консультанты пожаловались: белорусы спокойно принимают любую новацию, легко внедряют, а потом часто так же легко забывают. И высказали предположение: у нас, мол, очень много компаний, где персонал нелоялен, и требует доплаты за любую переработку, такие кадры все и тормозят. В России, мол, все не так, там ради родной фирмы о свободном времени готовы забыть… Подумала: может, у нас все не так, как хотелось бы потому, что простые работники уже уважают себя как на Западе, а их вожди и учителя демократии тоже считают, что все здесь как в России… Плюс, конечно, саботаж как традиционный метод борьбы с оккупантами (в том числе желающими захватить идейно)" [105]. В этой ситуации сработали оба фактора – и практицизм, и исторически выработанная модель пассивного сопротивления. Но гораздо более значимым представляется второе. Не столь уж существенно, по каким причинам работники отказались от системы, куда важнее – каким образом: спокойное (для вида) принятие, даже внедрение и – забвение. О том же свидетельствует комментарий к этому посту: "У нас все нововведения западные приживаются плохо и криво. Лучше мы сами лет так через 100 цивилизуемся". Да, белорус, "над которым" на протяжении веков "были" другие, в повседневной жизни действут по принципу "лучше уж мы сами…" Герметизм сознания? Или вариант чувства собственного достоинства, выкованного по традиционно-крестьянскому лекалу? Вероятно, и то, и другое.

В любом случае попытки ломать белорусскую "упрямую вялость" через колено – даже из самых благих соображений – занятие бесплодное. Иное дело – проанализировать типичные модели поведения белорусов и с их учетом сконструировать проект совершенствования общества, не противоречащий менталитету. Беда в том, что этого-то делать и не хочется. Хочется, напротив, конструировать нацию по желательному или, по крайней мере, удобному в конкретной ситуации образцу: "нацыя герояў", "гордые литвины", "партызаны – беларускія сыны" и т.д.

Единственное, что за последние десятилетия стало ясно наверняка: и виртуальным, и реальным лидерам вряд ли удастся добиться от белорусов признания даже самых соблазнительных вариантов национальной идеи, если при этом постоянно талдычить, что белорусы – такие-сякие "абыякавыя", "млявыя", что они утратили чувство национальной гордости, что у них не сформировано самосознание и т.д. Видимо, не так уж ничтожна гордость белорусов: подобные нападки народ пусть молчаливо, но не прощает. И вовсе недаром один из блоггеров пишет: "Нужно всячески стараться избегать дискуссий по белорусской тематике с т.н. белорусскими интеллектуалами. Потому как понял, что проку мне от этих обсуждений мало. Эти люди в Беларуси и в белорусах любят больше себя, чем Беларусь и белорусов в себе…" [11]. Увы, на эти "грабли 90-х" иные радетели национальной идеи наступают до сих пор: мол, надо переделать, исправить не очень-то удачный народ, не понимающий своего блага… Словом, прямо по Сократу: "Взяв, словно доску, государство и нравы людей, они сперва очистили бы их, что совсем нелегко". Ключевое слово здесь "нелегко". Сказать жестче – невозможно. И слава Богу. Потому что эта идея расчистки напоминает что-то очень знакомое... Что ж, "антисоветскость" зачастую является близнецом самой жгучей "советскости".

Социальная инженерия и "латание дыр". Итак, какой же путь возможен при исторически выработанном недоверии народа к глобальным идеям и масштабным переворотам – и в жизни, и в сознании?

Я недаром вспомнила о размеренности, последовательности и тому подобных характеристиках исторического белоруса. Можно говорить о своеобразной "клеточной эволюции": сперва осваивается и заполняется (чинится, приводится в порядок) одна клетка жизненного пространства, затем другая, и жизнь приобретает характер последовательного латания прорех – несправедливостей, ошибок и т.д. Существует авторитетная теория, идеально соответствующая такой модели освоения и изменения мира – теория "локальной социальной инженерии" Карла Поппера.

Вообще-то социальная инженерия – термин, подразумевающий намеренное изменение человеческих установок в нуждах "дня сегодняшнего", адаптацию социальных институтов, групп, людей в быстро меняющемся мире. То есть речь опять же идет о конструировании реальности. Но конструирование конструированию рознь. У нас на памяти – неудачные попытки сконструировать умозрительную общность под названием "советский народ", а также – то более, то менее удачные попытки сконструировать белорусскую нацию в зависимости от нужд дня сегодняшнего – то мирную, то воинственную; то героическую, то толерантную; то крестьянскую; то шляхетскую, то пророссийскую, то европейскую и т.д. Поппер называет подобные проекты "утопической социальной инженерией". Что же не утопично? Локальная социальная инженерия. Она не замахивается на "все и сразу". Она исправляет, чинит, латает те сегменты действительности, где разошлись швы, появились поломки и прорехи. Так проводил свою жизнь наш предок – белорусский крестьянин. Идея точечных, узкомасштабных изменений гораздо более привычна и приемлема для белоруса, чем постоянные попытки раз и навсегда перетасовать его жизнь и воззрения. Вот что пишет о подобных утопических попытках Поппер: "Если бы я должен был бы дать простую формулу или рецепт для различения того, что я определяю как допустимые планы общественной реформы и недопустимые проекты утопии, то мог бы сказать так: действуй скорее для устранения конкретного зла, чем для реализации абстрактного добра. Не пытайся обеспечить счастья политическими средствами. Стремись скорее уничтожить конкретные страдания. Но не пробуй реализовывать эти цели путем выработки и воплощения в жизнь абстрактного идеала общества, совершенного во всех отношениях... Ни одно поколение не может быть принесено в жертву для блага будущих поколений, во имя идеала счастья, может быть, вовсе и не реализуемого" [182, с. 61]. Реализация конкретного – чем не путь для белорусов?

Здесь вовсе не имеется в виду "ненужность" абстрактных идей, идеалов, а тем более, что культурные элиты должны искусственно занижать свой уровень, ориентируясь на приземленные, тривиальные, псевонародные (а на самом деле обывательские) идеи. Имеется в виду последовательность, логичность, внятность и исполнимость задач. Своего рода "лестничный путь" – сперва одна ступенька, затем другая… Именно таким образом можно двигаться к идеалу без ощутимых потерь и без травматизации сложившегося менталитета. Да и существует ли идеальная, раз и навсегда сформулированная национальная идея? Вряд ли. Она ткется из множества социальных, этнокультурных, политических и др. задач, которые необходимо исполнить здесь и сейчас. Что касается высокой идеи – идеала, спасающей общность от исчезновения и распада, то она возникает (вернее, становится явной) при необходимости, подобно Фениксу из пепла. И поминать ее всуе при каждом удобном моменте – значит, очередной раз "затирать" слова, которые должны быть священными.

Прошлое как продукт и проект. Среди трех дискурсов национальной идеи, бытующих в интернете (их можно назвать "лозунгами", "сетованиями" и "предложениями"), наиболее интересен самый нераспространенный – третий. Именно он дает возможность "локального", "точечного" совершенствования действительности. Итак, что же предлагают блоггеры?

Пожалуй, главная тенденция, прослеживающаяся в таких предложениях, – не просто "пережевывать" давно ушедшее, но сделать его актуальным. Если в 90-е гг. ХХ века достаточно было упомянуть о ВКЛ как образце великого прошлого, и это уже само по себе поднимало дух народа (пусть не всего, но во всяком случае – части), то сегодня речь о нем часто ведется на уровне штампов, констатаций без выводов и выходов в день сегодняшний. В противовес этому предлагается идея осовременивания и "опрактичивания" прошлого, например, попытка "маркетинга" литвинской версии в свете нужд современности: "Думаю, што калі гэта не гульня, то падыходзіць трэба сур'ёзна і распрацоўваць і тактыку і стратэгію грунтоўна. І выкарыстоўваць пры гэтым маркетынг, г.з. што маем "тавар" – літвінства... А гэта значыць прадуманая рэклама і т.д. <…> Гэта праца на дзесяткі гадоў. У такім разе літвінства не будзе абмяжаванай маргінальнай партыйкай. Тады ёсць перспектыва" [62]. Впрочем, перспектива может видеться и в полностью противоположном направлении: "Возрождать шляхту – тоже самое что возрождать институт дворянства в России или юнкерства в Германии. А народу белорусскому нужны дела – в университетах, колхозах, заводах, а не примеры славных дел из прошлого… Крестьянская кровь и “крестьянский” менталитет лежит в основе белорусского этноса. Его нужно развивать, а не приводить в пример мифических “правильных” шляхтичей" [145]. Что роднит два этих противонаправленных утверждения? Желание реального дела. Не самобичевания и не панегириков самим себе, а сознательного исполнения социальных задач. Как говорил классический литературный герой: "Лед тронулся, господа присяжные заседатели".

За традицию – против неотрадиционализма. Итак, речь уже не ведется о том, как бы коллективно вернуться в "золотой век" (какой бы период истории под ним не подразумевался). Мы понемногу приходим к тому, что прошлое ценно не как догма, не как мощи, к которым надлежит прикладываться, а как фундамент будущего. Потому национальная идея должна не только сплачивать массы на основе общего прошлого, но и включать компоненты "престижности", "современности" и "изысканности", востребованные в свете будущего развития культуры. Существует ли что-нибудь подобное, по крайней мере отдаленно смахивающее на такой производительный "национальный миф" не в виртуальной, а в реальной культуре? Увы… Наш общепринятый миф явно запаздывает по отношению к сложившимся структурам культуры: "Разглядываю развешаные по всему Минску плакаты со слоганом "Мы Беларусы"... и как ни разглядывала все никак не могу узреть среди этих "Мы" врачей, инженеров, музыкантов, художников, ученых, программистов <…> а кто же я тогда? <…> это их [рекламистов. – Ю.Ч.] своеобразное ФЭ показывать беларусов такими, а весь национальный колорит сводить к льняным одеждам с краснобелой вышивкой, фигуркам из соломки, и деревенским потомственным алкоголичкам в маразме, облаченных в эти одежды, вооруженные соломенной поделкой и сотрясающим свой поселок городского типа горловым ором "Ой рана на Ивана" [46]. Резковато. И неудивительно, что эта резкость вызывает нарекания оппонентов. Но зерно истины здесь есть: кто же тогда "я", современный человек городской интеллектуальной профессии, и неужели "мне" нет места в пространстве родной культуры? Неужели традиционная культура – это все, что Беларусь может показать миру? Следует ли замыкаться исключительно на ней?

"Честно говоря, – пишет уже другой блоггер, – я знаю, что к XIX веку бел. культура существовала только в виде народной, т. е. народ стал её единственным носителем. Ну и что? Это не значит, что сейчас никто не знает того, что было до XIX в. Пример – те же «Стары Ольса», играющие музыку, которая НЕ БЫЛА народной (конечно, есть исключения). Но в то же время, я включаю радио и слышу тёток, поющих нечто, «пришедшее к нам из глубин истории», включаю телевизор и вижу «девушек» в «белорусских» костюмах (интересно, ярко-красная помада и синие тени историчны?), захожу в книжный магазин и натыкаюсь на стопку книг типа «Беларускае народнае адзенне»… Из-за этого вся белорусская культура ассоциируется только с народной, современный человек уже не подозревает, что есть и другое: другая музыка, другое изобразительное искусство, другая одежда, но тоже БЕЛОРУССКОЕ. То, носителем чего была аристократия. Или её у нас тоже не было? Были русские дворяне и польская шляхта? Нет. То, что было у нас, было самобытным. До сих пор часто вспоминаю дом одного шляхтича в Ракове под Минском. То, что я там видела, было именно белорусским…" [67].

На вопрос, почему белорусская культура устойчиво связывается с культурой крестьянской (мотив, распространенный в блогах, как, впрочем, и в жизни), блоггеры отвечают по-разному. Часть считает это "советским" рудиментом: "Ты ня першая, хто заўважыў загнаньне ўсёй беларускасьці ў сялянскую хату. Такая тэндэнцыя цягнецца з часоў БССР. Такая тэндэнцыя цягнецца з часоў БССР, яна была добра распрацаванай у сьцянох Крамля і Лубянкі. Галоўнай тэзай беларускай савецкай гісторыі было тое, што належнага разьвіцьця беларуская культура да 1917 г. ня мела, і толькі прыход "парціі зь Леніным" вызваліў яе з-пад акоў царызму" (блоггер praletar) [там же]. Другие блоггеры находят и иные причины: например, богатство народной культуры: "Мне немного неприятно то, что ты так недооцениваешь народную культуру <…>. Процедура передачи её из уст в уста делает произведение магическим. Кроме того, хочу заметить что беларусская народная песня весьма и весьма интересна и безумно сложна (!) в музыкальном плане, а во многих случаях и в поэтическом тоже <…>. Так что изучи сначала, а потом суди" (блоггер o3ero) [там же]. Вероятно, "проблема не в том, что мы не ту беларусскую культуру изучаем, а в том, что нам её (и ту и другую) преподносят не так в большинстве случаев. Не в той форме, в которой она была бы интересна и понятна современному беларусу"[там же].

Впрочем, почти все авторы единодушны в одном: каким бы богатым не было фолькорное наследие белорусов, оно не в силах не только вместить современную реальность, но и соответствовать ей. А в оторванном от времени, да еще и нарочито "омассовленном", упрощенном виде оно может служить лишь раритетом, но не живой традицией.

Как "оживить" традицию? Вот яркий пример попытки сделать традицию нужной, современной и престижной: "… на маю думку, варта пазыцыянаваць рэчы, аздобленыя традыцыйнае арнамэнтыкай: на ўзроўні мажорных буцікоў ды брэндаў. Эксклюзіўна, праўдзіва, сымбалічна, стылёва, дорага, элітарна. І я буду вельмі задавлолены, калі нават самы апошні гопнік у гэтай краіне замест, скажам, шапкі з надпісам кшталту "sport", "xxx" (ці проста з недарэчнымі палоскамі), мецьме на шапцы вакол галавы арнамэнтаваную геамэтрычную паласу з "сонейкамі", "вядзьмедзямі", "крывулькамі" і іншымі загагулінамі, на якія так багата народная спадчына. І няхай яму будзе да дупы сэмантыка й генэз гэтых арнамэнтаў, іх абарончая іста, я ўсё ж буду цешыцца, што традыцыя знайшла слушны кантакт з сучаснасьцю й будзе жыць а не існаваць адно ў галовах апантаных фальклярыстаў. Крыўдна толькі, што людзі якія могуць рабіць і робяць падобныя рэчы не згуртуюцца і ня зьдзівяць сьвет, скажам, інтэрнэт-крамаю ТРАДЫЦЫЙНА арнамэнтаванае, але СУЧАСНАЕ вопраткі. Ці мо ўсе такія цнатлівыя і "традыцыяй не гандлююць"? Ахвоці мне! Чаму б не паставіцца да гэтага як да нармальнага бізнэс-праекту? Думаецца, попыт будзе. І ня толькі сярод асабістых знаёмцаў" [107]. Интересно, что в дальнейшем обсуждении блоггеры предлагают не только виртуальные варианты такой одежды или аксессуаров: они обсуждают и юридические возможности, в частности, регистрацию предприятия, и площадки рекламирования "новых традиционных" товаров, и даже что-то вроде сетевого маркетинга. Откуда оживленность дискуссии – на такую, казалось бы, узкую тему? Причина проста: речь идет о конкретных действиях, возможных в русле той самой "клеточной эволюции", о которой было сказано выше. Не о излюбленных перепевах богатого и сложного, "великого" или "мученического" прошлого – о дне сегодняшнем.

В более широком контексте этот вопрос ставит блоггер gorliwy-litwin: "лічу беларускую культуру пустой у сімвальным сэнсе, таму што ў ёй фактычна адсутнічаюць самадастатковыя культурныя каштоўнасці-сімвалы: не на ўзроўні дэкларацый нацыяналістычных інтэлектуалаў, а на ўзроўні масавай падсвядомасці. Такіх, напрыклад як галандскі цюльпан, або аргентынскае танга. Не лічу магчымым падыгрываць нацыянал-сацыялістычным ідэёлагам, што маўляў, бедныя прыгнечаныя беларусічкі не вінаватыя, бо панскі прыгнёт не даваў ім магчымасці нічога такога стварыць" [64 ]. Этот вопрос поставлен не с бухты-барахты: совершенно очевидно, что национальная идея нуждается в символическом выражении, и эти символы нужны не только для "внутреннего употребления", они должны быть признаны в пространстве мировой культуры. Потому что "мы" (группа, этнос, нация, цивилизация) начинаем реально существовать не только тогда, когда почувствовали себя этими "мы". Необходим и еще один фактор – признание со стороны "значимых других".

И снова: Беларусь – в Европу. Почему тема "Беларусь – в Европу!" обрастает таким множеством споров? Отчасти потому что многие уже поняли: само по себе географическое положение "посреди Европы", или, если угодно, "между Востоком и Западом" не решает ничего или решает очень мало. Многие – но не все. Так, в байнете встречается точка зрения, сообразно которой белорус – европеец просто в силу того, что он не русский: "Практычна для ўсіх маіх герояў беларускасць –гэта еўрапейскасць. То бок, ужо не ёсць пратэстам супраць чагосьці, а выбарам за штосьці, на карысць чагосьці. У дадзеным выпадку на карысць еўрапейскасці. І тут “я –беларус” значыць, што для мяне важныя еўрапейскія каштоўнасці" [55]. В качестве возражения можно вспомнить приведенный ранее пост о том, что "европейскость" – более идеал, чем действительность: "Толькі адна асоба пераканаўча ствердзіла, што яна з’яўляецца еўрапецем. І гэта быў не я" [73].

В целом вырисовывается следующая тенденция: когда надо декларировать нашу причастность к Европе (например, противопоставляя себя россиянам), мы называем себя европейцами. Когда же мы пытаемся не просто приклеить к себе красивый "лейбл", а серьезно осмыслить ситуацию, то получается, как у блоггера kapitan-smallet: "У вышэй згаданай групе (што лічыла каля 10 асобаў), я наважыўся прапанаваць тэст “на еўрапейскасьць”: ці можам, седзячы ў таварыстве немца, італійца, шведа, паляка сказаць “мы”, атаесаміцца з групай? Тэст падтвердзіў папярэдняе апытаньне – прысутныя не лічылі сябе еўрапейцамі" [там же]. Словом, в зависимости от ситуации мы попеременно используем две идентичности: декларативно-привлекательную (белорус-европеец) и реально мотивированную (белорус может стать европейцем в случае, если…). Каково же это "если"?

Интеграция с Европой – это интеграция с европейскими ценностями и – более того – со сложившейся системой связей, взаимоотношений, моделей действия или даже привычек и манер. Вежливость, подменяющая искренность, "прохладная" отстраненность, политкорректноять, подчас кажущаяся чрезмерной, – это ведь тоже европейские ценности. Как сказал в частной беседе французский интеллектуал: "О каком принятии европейских ценностей можно говорить, когда слово "негр" у вас считается речевой нормой?" Ну, слово-то можно изжить, а что делать с другими общепринятыми качествами и моделями поведения? Да, белорус – человек малой группы, не общины – "грамады", но все-таки группы, чем и отличается от автономного, изолированного уже в течение нескольких столетий гражданина Европы.

Что делать с исторической привычкой "не выпячиваться" – а ведь западная конкуренция предполагает продвижение именно "выскочек" – ярких, инициативных, отличающихся от других! (К слову, во многом именно эта тенденция приводит к печальной ситуации, когда талантливые люди предпочитают реализовываться на иной, небелорусской почве: "Мы, беларусы, надзіва шчодрыя людзі. Тэнісістка Марыя Шарапава з гамяльчанінам бацькам, жывучы ў ЗША, праслаўляюць расійскі сцяг. Выхадцы з Беларусі займаюць віднае месца ў расійскай палітыцы. Нашы маладыя спевакі перамагаюць на расійскіх тэлеконкурсах песні. Нашы пісьменнікі шчыруюць зноў жа на рынку ўсходняй суседкі. І толькі няма прарока ў сваёй айчыне – на Беларусі" [69]).

Что делать с искренностью, с той самой "шчырасцю", пусть и не бьющей через край, как у русских, но все же гораздо более ощутимой здесь, нежели в Германии, Британии, США или Франции?

И – с другой стороны – что делать с местничеством, семейственностью? Часто его объясняют тяжким наследием "совка", но в реальности оно является плодом локально-местной идентичности (аналогичной болезнью болеют многие этносы, где "совка" никогда не было – например, латиноамериканские).

Как искоренить пусть и покосившийся, но еще крепкий фатализм, особенно если учесть, что в сознании людей он очень и очень во многом сливается с мудростью? Уж не будем долго говорить о том, что "тутэйшасць" – пусть и в новом расширенном понимании, о котором я писала выше – безусловно, является преградой на пути вхождения в состав объединенной Европы…

Словом, дело не только в исторических особенностях политических режимов в Беларуси. Любая политическая система (даже такая негибкая и довлеющая над человеком, каким был СССР) меняется гораздо быстрее, чем менталитет.

И наконец, главное. Европа – не панацея. Подчас создается впечатление, что блоггеры игнорируют то, о чем знает каждый европеец: нынешняя Европа – вовсе не мультикультуралистский рай. Это не то декларируемое единство разных культур, которым оно видится наивному наблюдателю: яркие, отличительные черты европейских народов сглаживаются, амортизируются, а те достижения, которые мы привыкли связывать с ними, все чаще становятся своего рода "завлекалочками для туристов" – и испанские фламенко, и португальские фадо, и парижские жареные каштаны… (Другое дело, что – пусть даже в таком "попсовом", подстроенном под ожидания туристов виде – они не утрачивают своего значения национальных символов). Но факт остается фактом: ныне в Европе все более правит универсальное – "макдональдсы", "старбаксы", "C & A", "Ошаны" и т.д.

Комфорт преодолевает различия. Он – вовсе не законное дитя активной национальной самоидентификации, скорее, напротив: ее активность мешает комфорту, в котором хочет жить современный европейский человек: "Размечтавшиеся на тему «Беларусь гэта Эўропа» интеллектуалы, такие, видно, забыли определить, что собственно из себя эта «Эўропа» представляет. Они создали в своём воображений некий образ такой тихой, культурной, христианской, и уважающей национальную самобытность цивилизации, в который, подобно кусочку из детского пазла, войдёт их воображаемое национальное белорусское государство. В придуманной ими Европе нет гомосексуальных браков, запрета на ношение крестов, порнографии, замены столь дорогих им национальных ценностей на показываемые по MTV «общечеловеческие», там нет культа потребительства и вещей, насилия, нет «политкорректности», которая заставляет коренное население всё больше и больше отступать перед натиском иммигрантов-мусульман, нет тридцати процентов женщин, которые выбирают не рожать..." [70]. Так что стремясь в Европу, следует понимать: отказавшись от советских "клише", мы попадаем в сферу других клише – европейских: не таких одиозных и, возможно, менее скучных и давящих, но именно клише.

Это не к тому, чтобы отказаться от европейского вектора развития или перестать мечтать о белорусском членстве в Евросоюзе. Это к тому, чтобы понимать: западно-европейская принадлежность сама по себе не станет почвой для развития белорусского самосознания и культуры. Чтобы твердо это знать – и не мечтать о невозможном. И не откладывать на "светлое европейское завтра" национально-культурные проекты, которые нужны сейчас…