2. Отказаться от демократии?

«Демократическая процедура», особенно на общегосударственном уровне, меньше всего воспринимается в современной России как «народное завоевание», — напротив, она выглядит как символ победы завоевателя на нашей земле, пусть и сооруженный без внешнего вторжения. Подобным образом афиняне оставляли после себя демократии всюду, куда они вторгались в ходе Пелопоннесской войны. И непременная связанность западной демократической процедурой — это один из наиболее видных и оскорбительных признаков ограниченности нашего суверенитета. Невозможность установить у себя государственное правление в любой наиболее удобной и естественной форме — будь то власть советов или земская монархия, вечевая демократия или военная диктатура — является для России и ее граждан исключительно неприятным унижением.

К русской модели демократии, адекватной нашей цивилизационной специфике, мы пока еще не подступились. Проблема не в том, что демократия наша молода, — существует точка зрения, что русское самодержавие в Средние века было своеобразной формой демократии (не говоря уже об опыте «вечевых» республик Новгорода и Пскова или об общинной самоорганизации русских крестьян)¹. Дело в том, что современная наша демократия не вызвана процессами внутренней глубинной политической эволюции русских социальных структур.

¹ К слову о новгородской демократии, она очень напоминала целым рядом своих черт современную Россию: диктат олигархической прослойки, сводящий на нет представление реальных интересов основных сословий общества; через подкуп «худых мужиков» олигархия осуществляла свою стратегию. По верному замечанию И.Л. Солоневича, «Новгород был построен более или менее по ганзейскому типу: государство как торговый дом. Правительство как правление акционерного общества... Москва рассматривала каждую завоеванную или присоединенную область как свою новую составную часть, как новую часть общего государства, а не как торгово-промышленное сырье, не как меховой или челядинный сырьевой рынок». Старая новгородская «демократия» воспроизводила западный архетип «колонизации» иных племен, а не русский (московский) архетип правильной империи. Следовательно, олигархический вариант демократии явно не соответствует многовековой русской политической традиции. Вместе с тем в России всегда существовала мощная традиция низовой демократии — как в деревенской общине, так и в городах. Русские горожане были объединены по улицам, собиравшим «уличанский сход» и избиравшим своего старосту. Уровнем выше был «конец», созывавший «кончанское вече», и, наконец, вершиной демократии Древней Руси являлось вече городское. Здесь уместно говорить не о национальной демократии, но о самоуправлении народа, что, несомненно, является исконной и весьма почтенной разновидностью «демократии».

241

Пока «демократия» в России не сделала нашу социальную систему более совершенной, чем она была раньше. Произошло упрощение и разъединение: фабрику разобрали на части, но не добились надындустриального уровня, напротив, опрокинули Россию, по существу, в доиндустриальную стадию, в «базар», на котором старые ценности обесценились, а новые просто не создаются. Наш современный «базар» замкнут на воспроизводстве старого и даже на понижении его качества. Поскольку вся социальная действительность, включая политическую, строится по аналогии со «свободным рынком» в экономике, то уместно будет заметить, что наш «хозяйственный» и «политический рынок» не развивается интенсивно, но выступает как одна из форм социальной энтропии. Иными словами, для подлинного развития России оказалось явно недостаточно «свободного рынка». Рынок представляет собой «болото», без импульсов извне он лишь приумножает себя, но не созидает нового и высшего качества. В экономике происходит наводнение «свободного рынка» иностранным барахлом, дешевым ширпотребом, быстро изнашиваемым товаром при разложении собственной индустрии. Многим становится понятно, что настоящее развитие хозяйства может происходить не через циклическую саморегуляцию, но через прорывные стратегические проекты, которые сообщали бы ему инновационные импульсы и способствовали бы повышению качества товаров и интенсификации производства. Так же как и в любой другой социальной системе, «свободному рынку» необходимо волевое начало, вносящее в него динамику, меняющее его вертикальный объем.

Что касается «политического рынка», то с середины 90-х годов в России практически отсутствует вертикальная социальная циркуляция, связанная с демократическими институтами. Выбирают депутатами одну и ту же когорту людей, не способных предложить ничего нового. Если новые люди и рекрутируются во властную элиту, то происходит это через систему назначений, но не через систему демократических выборов (исключения из этого правила незначительны). С каждым годом все больше граждан России осознает абсурдность существующей системы выборов, в которых отчуждение избирателей от избранников становится катастрофическим. По существу, и для власти, и для народа выборы становятся тягостной формальностью, добровольно взятым на себя ритуалом поддержания приличий.

242

Демократические принципы в конце 80-х годов были восприняты в России нетворчески, догматически, происходило слепое копирование заемных образцов, представленных народу как неоспоримые. Демократия была принята политическим классом не как процедура, имеющая технический смысл и носящая служебный характер, но как квазирелигиозная ценность. На поверку оказалось, что эта «политическая религия» явилась не чем иным, как прикрытием для элиты «временщиков», позволяющим им микшировать конкурентное политическое поле и сводить к минимуму любые попытки провозглашения более содержательных, подлинных политических ценностей, которые отвечали бы традиционному духу русской государственности. Такие попытки априори объявлялись не соответствующими «демократии» — на самом же деле они помешали бы «временщикам» усугублять выгодную для них «свободно-рыночную» стагнацию как в политической сфере, так и в хозяйстве. Все получилось в соответствии с метким замечанием Л.А. Тихомирова, который описал демократического «суверена» следующим образом: «Владыка слепой, глухой и даже немой. Все его выборные делали что хотели и обманывали его, он ни за чем не мог углядеть: обычное положение всякой демократии, взявшей на себя верховную власть в великом по объему государстве».

Если рассматривать демократию по существу, то в лучшем случае она может явиться корректным методом принятия политических решений, корректным методом согласования тех или иных общественных преобразований (однако корректность этого метода может быть достигнута далеко не всегда и не везде). При этом, по верному замечанию модных «сетевых» мыслителей А. Барда и Я. Зодерквиста в их бестселлере «Нетократия», «демократия как таковая редко или никогда не является гарантией мудрых решений». «Избиратели не могут проголосовать неправильно, а если вдруг они это делают, как австрийцы, приведшие к власти Крайне правых в конце двадцатого столетия — результат, вызвавший протесты всего Европейского союза, — это немедленно объявляется ошибкой, и ошибка корректируется соответствующим образом».

Пример с австрийской победой ультраправых (партии Хайдера), так же, как и хрестоматийный пример «демократичности» прихода к власти национал-социалистов в Германии, показывают, насколько иллюзорна эта квазирелигиозная вера в демократию как политическую саморегуляцию

243

«цивилизованных обществ». Впрочем, и «цивилизованность» свою они явно преувеличивают. Страны, отменившие крепостное право лишь на 13 лет раньше России (Германия) или даже позже ее (США), а также признавшие избирательное право женщин лишь в 1928 году (Великобритания), не имеют морального права учить Россию «демократии».

Мы не считаем, что Россия должна полностью отказаться от демократии, тем более что сам принцип демократической процедуры, определенная справедливость, заложенная в этом принципе, всегда были на Руси признаваемы. Мы считаем, что русская нация должна отказаться от того, чтобы рассматривать демократию в качестве сверхценности политического устройства России,

У нас есть другие сверхценности, другие идеалы: это идеал духовной суверенности и идеал социальной правды. Ради двух этих идеалов наши предки строили Россию, ради них они жертвовали своими жизнями, терпели лишения. Два этих завещанных нам политических идеала превыше любых «процедур», они являются для нас высокими символами истины, тогда как «демократия» служит лишь одним из механизмов достижения политических идеалов. Не отметая «демократию», мы признаем ее как важный инструмент, который должен применяться в государстве разумно и избирательно.