Филос_Учеб.пос_2009 для студ. всех форм обуч. - копия

воснове общественного существования лежит разум, разумное начало. Человеческое познание обнаруживает в общественной реальности наиболее совершенные, оптимальные формы организации социальной действительности, избирает лучшие виды деятельности, ставит перед собой цели, способствующие продвижению общества вперед. У Г. Гегеля такой целью является достижение свободы, у К. Маркса — коммунистического общества. Анализ реальной истории показывает, что человечество действительно движется от менее совершенного состояния к более совершенному: древность, средневековье, новое время, капитализм. Идеи разумности все более укореняются в обществе, его институтах, его сознании и обусловливают движение социума по пути прогресса и все более рациональных форм жизни. Эту идею можно подкрепить массой примеров и фактов: развитие науки и техники, промышленности, освоение окружающей среды, образование и т. д. Можно привести и иные факты: существует ли прогресс в искусстве, и если да, то в чем он? Неужели современное искусство выше и совершеннее русской классики XIX века? Стал ли человек гуманнее, добрее, справедливее по отношению к ближнему своему за последнее столетие, например? Так что на всякий пример можно привести контрпример. Но главное, О. Шпенглер на основе теоретической аргументации доказывает отсутствие (и даже невозможность) прогресса в обществе. Однако об этом позже.

Другая традиционная идея предшествующей философии — европоцентризм, в рамках которого вся мировая история — модель Европы: античность, Средние века, современное общество. Такую концепцию О. Шпенглер называет птолемеевской картиной мира: в центре стоит Земля (Европа), вокруг которой вращаются все планеты (Индия, Китай, Ближний Восток). О. Шпенглер называет эту концепцию субъективистской: «Дух Запада, — пишет он, — был попросту отождествлен со смыслом мира. Великие мыслители возвели духовную нищету в метафизическую добродетель».

По сути дела, евроцентристская философия деформирует историю: в частности, давно минувшие столетия сжимаются до миниатюры (очень краткая характеристика древнего общества), малозначительные европейские события возводятся в ранг великих (бездарному царствованию Людовика XIII посвящено огромное количество исторической и художественной литературы, а в настоящее время, добавим, нескончаемые телесериалы о трех мушкетерах, Анне Австрийской, Ришелье и т. д.), события, происходившие

вАзии, представлены как малозначащие, второстепенные, периферийные. Против этого, говорит О. Шпенглер, легко возразить. Допустим, китайский историк напишет такую историю, где не будет упоминания ни о Цезаре, ни о Наполеоне. Зато будет подробно описано строительство Великой ки-

461

тайской стены, а история Европы будет представлена отдельными фрагментами (завоевание Индии англичанами окажется важнее европейской промышленной революции). И это тоже будет субъективизм на манер европоцентризма.

Именно поэтому, считает автор «Заката Европы», необходимо создать действительно объективную философию истории. Но каким образом?

Прежде всего, пишет О. Шпенглер, необходимо отказаться от концепции всемирного исторического процесса как непрерывного прогрессивного развития общества и единственной точки отсчета истории (от рождества Христова). Далее, в истории существует ряд культур, не связанных между собой причинно-следственными связями; каждая из культур имеет свою судьбу, идею, волю, собственный расцвет и упадок. Таких культур было восемь: древнекитайская, древнеиндийская, вавилонская, египетская, античная, арабская, майя, западноевропейская. В перспективе возможно появление русско-сибирской культуры. Эти культуры, подобно отдельным организмам, существуют, исчерпывая свои возможности, и бесследно исчезают, никогда уже не возрождаясь. История — череда культур.

Но если истории как целостного единого процесса не существует, то что же есть история? Ответ совершенно определенный: история есть сосуществование изолированных, обособленных, неконтактирующих, замкнутых в своем одиночестве культур.

Казалось бы, против этого легко возразить. Ведь совершенно очевидно, что чем более развивается общество, тем более интенсивными, мощными становятся экономические, политические, культурные взаимодействия между странами и государствами. Наличие общих технологий, экономического рынка, единой валюты (евро) приводит даже к тому, что страны с уникальной спецификой, находившиеся ранее на обочине прогресса, оказываются втянутыми в общую систему (Япония, Южная Корея). Но и наоборот, элементы восточной культуры (древняя философия Индии, Китая) ассимилируются культурой Запада, входят в ее состав: например, предтеча европейского постмодернизма в философии и культуре М. Хайдеггер нередко заимствует понятия и идеи восточной мысли. Поэтому отдельная, монолитная культура в современных условиях — это, скорее, не реальность, а абстракция.

Как неординарный философ и мыслитель, О. Шпенглер все это видел и понимал, но выдвигал такие контраргументы. Аргумент первый. «Культуры, — пишет автор «Заката Европы», — суть организмы. История культуры — их биография. Данная нам как некоторое историческое явление в образе памяти, история китайской или античной культуры морфологически (по форме) представляет собою полную аналогию с историей отдельного человека, животного, дерева или цветка». Отсюда следует, что всякая

462

культура, как уже отмечалось, имеет своим основанием некоторый прафеномен, прасимвол (например, прафеномен античной культуры — тело, телесность; европейской — пространство и динамичность). Культура есть развертывание, раскрытие этого прасимвола (как семечко развертывается

вдерево). Поэтому источник становления любой культуры заключается

вэтом прафеномене. Все внешние связи конкретной культуры с другими есть именно внешние, корректирующие, но не определяющие ее сущность, это второстепенные воздействия, своего рода эпифеномен. Культура есть ставший, развитый прафеномен, созревший «изнутри»; любая культура самодостаточна в своем становлении.

Аргумент второй. С точки зрения шпенглеровской философии жизни, культура — это конкретная форма жизни. А жизнь — это про-живание, пе- ре-живание явлений, событий; переживая их, мы проживаем жизнь. Основанная на прафеномене, конкретная культура проживает историческое время по-своему, индивидуально, не так, как другие. Повторим уже проводившуюся аналогию: жизнь и переживания здорового и заболевшего человека совершенно различны, это разные жизни. Сформировавшись, проживая разную жизнь, различные культуры не способны к пониманию друг друга, не способны к взаимопроникновению.

Поясним сказанное примерами. Допустим, некто переживает случившееся горе. Я могу ему сочувствовать, разделять это горе, но я не живу

этим горем, оно не составляет существо моей жизни, не определяет ее. Аналогичным образом обстоит дело и в культуре. Например, христианин никогда не поймет мусульманина, точнее, поймет, но не сердцем, а разумом. Христианин может понять смысл заповедей Корана: нет бога, кроме Аллаха, необходимо делиться последним с ближним, нельзя пить вино и т. д. Но для мусульманина в этом суть его существования, христианин же смотрит на то же самое со стороны, понимает, исходя из своей, другой жизни, со-чувствует мусульманину. И не более того. Воспринять мусульманскую культуру как свою можно лишь в одном случае: стать самому мусульманином, жить его ценностями, идеалами, культурой.

Вот почему, повторяем, культуры, проявляясь в форме жизни, есть индивидуальное, своеобразное, единичное существование во времени, где все внешние контакты, связи, отношения будут эпифеноменами, но не феноменами конкретной культуры. Вот почему культуры изолированы, одиноки, локальны, замкнуты. Они таковы, что называется, по определению.

История, таким образом, есть совместное существование отдельных локальных культур. «Мы видим, — поясняет О. Шпенглер, — художественные формы (т. е. культуры), но не знаем, что они означали в чужих душах. Об этом можно только предполагать, и мы предполагаем, вкладывая свою собственную душу», т. е. по-своему интерпретируя чужую куль-

463

туру подобно пьесе, которой режиссер может дать самое разное толкование.

Аргумент третий. Всякая культура выражается через свой язык (в широком смысле слова), и это еще одно основание замкнутости и непонимания культур. Основываясь на идеях немецкого языковеда В. Гумбольдта, О. Шпенглер говорит, что существует «язык выражения» и «язык сообщения». Каждая конкретная культура существует через посредство «языка выражения», реализуется в нем, живет в нем, обретает в нем свое бытие. Общение же между культурами осуществляется на «языке сообщения», когда содержание, сущность одной культуры трансформируется, адаптируется, приспосабливается к системе смыслов и значений другой культуры. Таким образом, первая культура дается в этом случае не в ее собственном, уникальном содержании, а подменяется смыслами и значениями другой. Истинный же смысл передаваемой культуры остается за порогом понимания, остается, так сказать, за скобками. Может быть, действительно прав был Р. Киплинг, когда писал, что Запад есть Запад, Восток есть Восток,

ивместе им не сойтись? Может быть, поэтому специалисты рекомендуют читать художественные произведения на языке оригинала. Хотя, впрочем,

иэто не решает проблемы, поставленной О. Шпенглером.

Из восьми выделенных культур О. Шпенглер подробно рассматривает три: античную (аполлоническую), египетскую (магическую), европейскую (фаустовскую). Так, прасимволом античной культуры является статуарное (т. е. лежащее в основе всего) тело, проявляющееся с особой наглядностью в античной скульптуре. Жизнь древнего грека — это культ телесного, вещного, радующегося жизни. Древние боги у греков живут мирскими радостями и горестями, ссорятся и мирятся друг с другом, предаются чревоугодию и пирам. Человек античности живет в ограниченном пространстве Евклида (здесь и теперь), у него отсутствует интерес к истории и преобладает интерес к сиюминутному. Олимпиады, спортивные соревнования, дионисийские праздники — все это апогей телесности.

Другое дело европейская (фаустовская) культура. Здесь прасимвол, прафеномен — бестелесное и беспредельное пространство. Для европейского самосознания характерны динамика событий, устремленность в будущее, движение, активная деятельность. Об этом говорят готические постройки храмов (устремленность вверх, в пространство), мореплавание (путешествие в пространстве), походы крестоносцев в чужие земли, изобретение пороха (дальнодействующее оружие), книгопечатание (дальнодействующее слово, сообщение) и т. д.

Такая характеристика О. Шпенглером сущности и существования культур необходима ему для того, чтобы перейти к завершающей части своей историософии. Кроме того, здесь преследуются две цели — негатив-

464

ная и позитивная. Негативная цель заключается в том, чтобы подвергнуть критике традиционную прогрессистскую модель истории, основывающуюся на принципе детерминизма, наличии в обществе исторических законов и закономерностей, причинно-следственных связей, обусловливающих развитие человеческого общества в целом и отдельных культур. При анализе истории, утверждает немецкий философ, нужно раз и навсегда избавиться от таких понятий, как «закон», «причина», «ступени развития», — категорий предшествующих философско-исторических концепций. Причинность — это способ существования природы, но не общества. В самом понятии причинности «есть нечто рассудочное, законосообразное, — разъясняет свою мысль О. Шпенглер, — выраженное словами. Можно пояснить сущность причинности физической системой или системой теории познания, числами, анализом понятий… Настоящая история имеет судьбу, но никаких законов. Идею судьбы может сообщить только художник (т. е. история) портретом, трагедией, музыкой». Судьба, следовательно, — это не причина, не закон, судьба — это проживаемая, переживаемая жизнь культуры, ее становление и проявление в формах жизни. Нет закона судьбы, есть сама судьба как реальность культуры и ее будущего. Судьба не есть закон уже хотя бы потому, что она — тайна культуры.

Но если в истории нет причинной обусловленности, закона, детерминаций, источников развития, то как же она складывается, становится, развертывается? И здесь О. Шпенглер раскрывает свою положительную цель, давая на поставленный вопрос ответ неожиданный, эффектный и даже сенсационный.

Работа, на которую мы постоянно ссылаемся, имеет весьма характерный подзаголовок: «Очерки морфологии мировой истории». Тем самым О. Шпенглер, во-первых, утверждает, что «Закат Европы» — это работа, посвященная не столько европейской культуре и ее судьбе, сколько анализу мировой истории. Во-вторых, здесь обозначается основной смысл историософской позиции немецкого философа — морфология.

Морфология — учение о формах, о процессе формообразования. И это учение в системе философской концепции О. Шпенглера является ключевым. Прасимвол, прафеномен нельзя интерпретировать в качестве причины культуры, цивилизации, науки, государственного устройства. Прасимвол и культура, например, — это одно и то же, но существующее в разных формах: культура есть развернутый, находящийся в становлении, обретший развитую форму прасимвол, культура есть прасимвол в форме культуры, в форме его уже реализованных возможностей.

Поэтому и само понятие исторического времени у О. Шпенглера необычно: время не есть для него последовательность событий, но совпадение или несовпадение исторических форм, гомологическое (т. е. одинако-

465

вое по происхождению, структуре и функциям) сходство явлений. Поясним это на таком примере. Мы говорим: компьютеры одного поколения (хотя они могут быть изготовлены в разные годы) — это одинаково устроенные, функционирующие на основе одного и того же технического принципа, выполняющие определенный набор функций машины. Их строение и функционирование — свидетельство их одновременности. Другое поколение компьютеров — поколение другого времени, которое будет отличаться по всем названным признакам. Определенное совпадение и несовпадение форм этих поколений и есть показатель времени, его движения.

Вот почему у О. Шпенглера гомологически сходными, а значит, посвоему одновременными являются египетская бюрократия, буддизм, стоицизм, социализм. Все это — выражение идеологии всепронизывающей государственности. Более того, у О. Шпенглера современниками являются, например, Александр Македонский и Наполеон, поздний Рим и современная Европа («империалистический Рим»). Они одновременны, повторяем, потому, что гомологически сходны.

Из такого понимания времени делается вывод: всякая культура переживает и проживает одни и те же этапы формотворчества — возникновение культуры, ее расцвет, увядание и смерть. Все существующие культуры могут заявить о себе, явить себя миру, лишь последовательно проживая эти этапы, образующие цикл (по-гречески цикл — это круг). Вот почему историческая концепция О. Шпенглера называется циклической концепцией изолированных культур.

Каждая культура, осуществляя свой жизненный цикл, живет примерно 1000—1200 лет. У О. Шпенглера названные выше этапы, стадии цикла имеют и иное название: этнографическая, культурная, цивилизационная стадии существования общества. Этнографическая стадия — это неограниченная полнота сил, чувств, желаний народа, жажда жизни господствует над рефлексией, чувственность над разумом; человек слит с природой. Стадия культуры — расцвет потенций и возможностей народа, духовность, внутренняя целостность и гармоничность общества. Наконец, стадия цивилизации — одряхление культуры, исчерпывание ее возможностей, сход с исторической арены, закат культуры. И именно этот период, считает О. Шпенглер, переживает современная Европа. Становится совершенно ясным, почему его основная работа имеет название «Закат Европы».

Цивилизация характеризуется О. Шпенглером только негативно, цивилизация есть умирание культуры. Цивилизация и культура — антагонисты: культура сопровождается расцветом искусства, философии, нравственности. В цивилизации господствуют грубый материализм, наука, ориентированная на развитие техники, политика. В эпоху цивилизации умирает искусство в его классической форме (на смену приходит массовое искусство,

466

декаданс, модернизм), умирает философия. Политика превращается в искусство ведения захватнических войн. В культуре возникает странное явление, которое отечественный философ В. Кутырев называет «технурой».

Завершая разговор о циклической парадигме истории, хотелось бы отметить следующее. Не много было в истории философии мыслителей, которые своей жизнью, своей судьбой подтвердили принципы своего учения. Таким был Сократ, который пошел на смерть, но не нарушил своих этических и философских принципов. В ином плане реализовал эту идею О. Шпенглер: он «покончил» с собой как философ, доказав, что в эпоху заката и смерти культуры, в эпоху экспансивного империализма философия существовать не может. Вот почему Шпенглер фактически философ одной книги — «Заката Европы». Все, что он пишет позднее, — уже не философия, а сочинения политические, геополитические, оправдывающие захват чужих территорий, воспевающие прусский военный дух и т. д.

Разумеется, не со всеми положениями историософии О. Шпенглера можно согласиться, тем более что она содержит внутренне противоречащие друг другу идеи. Например, он допускает прогресс внутри одной культуры (этапы ее развития), но отрицает прогресс применительно к обществу в целом. Шпенглер доказывает непреложность смены ступеней, этапов развития культуры, но отказывается называть это законом. Есть

идругие «нестыковки» в его концепции.

Ивсе-таки, как следует относиться к рассмотренной модели исторического процесса? Наличие в ней интересных и перспективных идей доказывает уже то, что многие западные философы истории (А. Тойнби, П. А. Сорокин) основывают свою философию на шпенглеровских идеях. Именно О. Шпенглер, как нам представляется, инициировал создание одиозных современных концепций «конца истории» (Ф. Фукуяма), «столкновения цивилизаций» (С. Хантингтон) и др.

Поэтому действительное место и значение историософии О. Шпенглера — быть одной из конкурирующих теорий в современной философии истории, одной из попыток объяснения логики и перспектив современного общества.

Литература

1.Губман Б. Л. Смысл истории. М., 1991.

2.Мареев С. Н. Философия XX века. М., 2001.

3.Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М., 2005.

4.Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2005.

5.Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993.

467

ГЛАВА XXII. АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА

Цивилизационный подход в философско-историческом исследовании, представленный в предыдущей главе, может быть с успехом применен в качестве общеметодологического принципа при анализе истории и современных проблем развития российского общества. Чтобы найти теоретические основания для проведения социальных преобразований, нам предстоит самоопределиться в цивилизационном отношении. Только в этом случае мы можем наметить верные ориентиры нашего движения по пути общественного прогресса.

Споры об исторической судьбе и цивилизационной идентичности России начались давно и время от времени разгораются вновь. Высказываемые при этом многообразные суждения можно свести к следующим основным позициям: Россия — часть западной (европейской) цивилизации; Россия — одна из восточных цивилизаций; Россия — не самостоятельная цивилизация, а конгломерат этнокультурных анклавов, неоднородное, сегментарное общество (недоцивилизация); Россия — своего рода мост между Западом и Востоком, результат суммирования влияний обоих цивилизационных типов; Россия — уникальная самобытная цивилизация, отличная от Европы и Азии, от Запада и Востока.

Из двух крайних позиций (первой и последней) сегодня экономически и политически господствующей является первая; ее придерживается не только либеральная часть российской интеллигенции, но и правящая «элита». «…Мы часть западноевропейской культуры», — заявил В. В. Путин в бытность свою российским президентом. Насколько обоснованна подобная точка зрения?

1. История России в контексте теории цивилизаций

Россию ХХI века можно понять, только поставив нашу историю в связь со всей мировой историей на основе цивилизационного подхода. Так, уже три века, начиная с Петра I, в стране предпринимаются попытки реформ. Всего, по подсчетам историков, их было 14, и все они носили характер так называемой «догоняющей модернизации». В ее основе лежала мысль о том, что наша страна развивается по общемировым законам, вслед за Европой, повторяя ее путь с некоторым опозданием, поэтому российское общество «обречено» на перманентную европеизацию.

Характерно, однако, что все предпринятые модернизации вызывались не внутренними тенденциями развития, а внешними факторами. Какие это факторы? Историк В. В. Кожинов утверждает, что Запад начал войну против российской цивилизации в самом начале второго тысячелетия, и с тех пор она продолжается, прерываясь время от времени для накопления сил.

468

По словам А. Тойнби, угроза России со стороны Запада стала с XIII века «хронической» и со временем все больше возрастала. Все попытки модернизации страны как раз и были вызваны необходимостью преодоления ее военно-технического отставания от Запада. Как заметил Г. В. Плеханов, если бы не эта необходимость, реформы, нацеленные на европеизацию, вообще были бы не нужны.

Таким образом, источником всех российских реформ и модернизаций было не что иное, как «вызов» западной цивилизации. Поэтому способ их осуществления обладал ярко выраженным «мобилизационным» характером и включал в себя чрезвычайные меры для достижения форсированного развития экономического и военного потенциала страны в целях сохранения ее культурного генотипа и государственной самостоятельности. Однако многозначительным фактом нашей истории является то, что все эти реформы заканчивались контрреформами. Чем это объяснить?

Вдопетровскую эпоху, несмотря на социально-сословные различия, культура (система верований, ценностей, обрядов и обычаев) была единой

вцивилизационном смысле. Это придавало духовную энергию народу, делало его способным на солидарный порыв. За тридцать лет реформ Петра I российское общество оказалось расколотым на европеизированный образованный слой и сохранившую традиционный жизненный уклад народную массу. При этом дворянство, ставшее социальной опорой государства, составляло меньше одного процента населения. Около двух процентов ― государственный аппарат и армия, да еще столько же ― священники. Остальные слои населения эти преобразования не затронули. Для них все изменения были только к худшему: введение рекрутских наборов в армию на 25 лет, закрепощение большинства крестьян, принудительные работы на строительстве новой столицы, все новые и новые сборы и налоги. Уничтожением патриаршества были подорваны духовные основания традиционной народной культуры. Церковь лишилась самостоятельности, ― создание Священного Синода уподобило ее государственному ведомству. Гонения на старообрядцев вызвали самосожжения, однажды ― сразу трех тысяч человек.

Врезультате всех этих нововведений города были запружены нищими и ворами, на дорогах властвовал бандитизм, население империи за годы правления Петра сократилось почти на треть. Но государство богатело, росла его военная мощь, открывались новые учебные заведения, строились заводы и дворцы, устраивались праздники, ― вино лилось рекой. Дворянство набиралось европейской спеси и возносило Петра до небес, народ же раздражал новоявленную элиту непониманием происходящего. Елизавета, Петр III и Екатерина II продолжали и углубляли эти процессы. Петербург стал поистине западным городом, изменилась и Москва: сносились

469

древние здания на территории Кремля, планировалось возвести здесь гигантский дворец и все перестроить в классическом стиле, да что-то помешало. Театр, балет, опера, ― все западное, говорить стали поиностранному, воспитывать детей ― по-иностранному, даже слуг учили говорить по-французски.

Так в России возникли два мира: мир дворянский, живший чужой жизнью, по-европейски, и мир народный, продолжавший жить по-своему. Раскол произошел и в среде интеллигенции. Выразители традиций национальной культуры отстаивали самобытность России в противовес тенденциям западничества, внедряемым в общественную жизнь усилиями реформаторов. Каждая попытка реформирования общества неизбежно обостряла конфронтацию сторонников и противников реформ. Половина населения всегда была не согласна с вестернизацией страны. Временами западничество становилось едва ли не основной жизненной парадигмой, но глубинные корни русской жизни прорастали сквозь него и в конце концов одерживали победу.

Западничество как идеология оформилось в XIX веке. Она создавалась такими мыслителями, как П. Я. Чаадаев, позднее ― революционерыдемократы, а в конце XIX и начале XX века ― революционеры-марксисты. П. Я. Чаадаев не видел в историческом прошлом России ничего такого, от чего нельзя было бы отрешиться, чтобы двинуться вслед за Европой. Он полагал, что православие является для этого препятствием и призывал отказаться от него в пользу католицизма, способствующего прогрессу. По его мысли в Европе до известной степени осуществлено «царство Божие», мы же существуем как бы «для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок».

В противовес западничеству развивалась идеология самобытности России или славянофильства. Поворот интеллигенции к народной культуре начинается с А. С. Пушкина. В 20-х годах на этих позициях стояли также Н. М. Карамзин, В. К. Кюхельбекер, Д. В. Веневитинов. Они считали, что Россия должна выразить сама себя, а не становиться в кильватер европейской цивилизации. В то же время они видели историческую необходимость реформ в технико-экономической сфере и в просвещении народа, связывая эту необходимость прежде всего с «вызовом» западной цивилизации. Реформы позволяли России реализовать свое историческое призвание. Отсюда высокая оценка этими мыслителями деятельности Петра I, который, хотя и «прорубил окно» в Европу, однако, «не презирал страны родной, ― он знал ее предназначенье». При этом славянофилы были противниками разрыва с духовно-культурным наследием Древней Руси, с традициями русской народной жизни, которые позволяли воспроизводить высшие нравственные ценности.

470