Контамин, Филипп - Война в Средние века

яростно отбиваясь от рыцарей Филиппа Августа, оказался последним опло­ том сопротивления. И тем не менее в 1183 г. брабантцы позволили себя пере­ бить как стадо баранов.

К моменту, когда начинается самый важный этап их истории, они, веро­ ятно, имели уже достаточно большой опыт военных действий и разбоя. Во всяком случае, Фридриху Барбароссе явно не составило никакого труда со­ брать 1500 брабантцев и переправить их через Альпы с оставшейся частью своей армии в 1166-1167 гг. В результате кампании итальянцы были побежде­ ны, и если немецким рыцарям досталась только слава, то брабантцы, если верить источникам, захватили всю добычу: шатры, оружие, одежду, лошадей, мулов, ослов и звонкую монету. Затем, несомненно, они были отпущены, вер­ нулись во Францию, осев, как отметил аббат монастыря Монтье-ан-Дер, на границе с Империей, т. е. в районе, политически слабо контролируемом. Они оставались сплоченным войском, представлявшим постоянную угрозу, на про­ тяжении нескольких лет. И тогда, чтобы покончить с их присутствием и ли­ шить их всякой государственной поддержки, Фридрих Барбаросса и Людо­ вик VII на встрече между Тулем и Вокулером 14 февраля 1171 г. взяли на себя обязательство не нанимать их на случай войны, по крайней мере если она бу­ дет вестись между Альпами и Рейном - на востоке или в области Парижа - на западе. Другими словами, суверены сохраняли за собой право использовать их на западе или юго-западе от Парижа, против Плантагенетов, и на востоке - от Рейна и за Альпами, - против непокорных немецких вассалов и мятежных итальянских коммун.

Следствием этого договора было то, что основная масса брабантцев ушла на запад Франции. Генрих II использовал их в Нормандии против Людовика VII (1173 г.), а затем увел в Бретань и Анжу. Для борьбы со своими восставшими баронами, которые не упустили случая нанять фламандцев, Плантагенет пере­ правил брабантцев через Ла-Манш (август 1173 г.), а спустя некоторое время снова перевез их в Нормандию, где они пришли на помощь осажденному Руану. После этого был заключен мир с Людовиком VII, и Генрих их распустил.

Несомненно, во время очередной экспедиции в Ломбардию и Романью Фридрих Барбаросса взял брабантцев на службу. Вернувшись во Францию, они после мира в Нонанкуре (1177 г.) обрушились на юго-запад королевства. Опасность была столь велика, что на III Латеранском Вселенском соборе (1179 г.) в одном и том же каноне были преданы анафеме катары и осуждены брабантцы и вообще разбойники; под угрозой кар, предусмотренных для ере­ тиков, запрещалось юс нанимать, содержать на жалованье и покровительство­ вать им. Однако это не помешало Филиппу Августу в начале своего правления использовать их против фламандцев, а затем против графа Сансерра.

Производимые ими опустошения были настолько значительными, а без­ различие, беспомощность и даже пособничество властей и части феодалов достигли такой степени, что, как и в первые времена Божьего мира, вспых-

нуло народное движение «капюшонников» (Capuciati). Инициатором этого движения был дровосек или плотник из Пюи Дюран Шадю, которому Богородица ниспослала образок: она сидит на троне с Иисусом на руках, а вокруг надпись: «Агнец Божий, искупивший грехи людей, даруй нам мир». Так возникло братство «мира св. Марии», центром которого стала церковь Нотр-Дам дю Пюи, его члены носили на белых льняных капюшонах оловянный образок Девы Марии, подобный тому, что получил Дюран. Согласно Роберу де Ториньи, аббату Мон-Сен-Мишеля, это братство нашло некоторую поддержку среди епископов и магнатов, дворян и представителей низших классов. В довершение своей религиозной и душеспасительной деятельности «капюшонникам» удалось очистить Овернь от нарушителей общественного спокойствия - как местных сеньоров, так и разбойников. А летом 1183 г., вероятно, с помощью армии Филиппа Августа, они одержали победу над брабантцами в Берри, и это вознесло их на вершину славы. Возможно, этот успех стал причиной радикализации движения, ставшего в решительную оппозицию как к феодальным сеньорам, так и к церковной иерархии. «Они все стремились завоевать свободу, которая, как они говорили, досталась им от прародителей со дня Творения, не ведая, что рабство стало наказанием за первородный грех»1 7 . В условиях того времени их легко было обвинить в ереси, и в 1184 и 1185 гг. они были разгромлены сеньорами, которых на сей раз поддержали остатки брабантцев.

После 1185-1190 гг. появилось своего рода второе поколение брабантцев, не столь опасное и менее многочисленное. Церковь, конечно, продолжала метать молнии в брабантцев и тех сеньоров, которые использовали их и покровительствовали им. В рамках борьбы с альбигойской ересью она стремилась искоренить этих виновников смут на юге, чье присутствие углубляло хозяйственный и нравственный кризис. Но теперь брабантцы действовали небольшими отрядами, и короли (Ричард I, Иоанн Безземельный, Филипп Август) пользовались их услугами для выполнения конкретных задач. Согласно счету, в 1202-1203 гг. Филипп Август выдал Кадоку 4000 парижских ливров для выплаты жалованья примерно 300 солдатам. Значение этих авантюристов постепенно снижалось; одна из статей Великой хартии вольностей (1215 г.) формально обязывала короля сразу после восстановления мира изгнать из Англии иностранных рыцарей, арбалетчиков и наемников; и хотя источники упоминают брабантцев среди участников крестового похода против альбигойцев, они играли там лишь эпизодическую роль. Добавим, что их предводители стремились влиться в феодальное общество; так, Кадок стал кастеляном Гайона, бальи Понт-Одемера и рыцарем. То же намерение проявляли и те, кто служил

1 7 Э т о т аспект исследовал Ж. Д ю б и : Duby G. Les trois ordres ou l'imaginaire du féodalisme [106]. P. 3 9 3 ^ 0 2 .

Плантагенетам. Меркадьер, например, получил земли Адемара де Бейнака в Перигоре, называл себя слугой короля и всячески подчеркивал свою предан­ ность. Так, он заявлял: «Я верно и храбро сражался за него, всегда готовый повиноваться ему и выполнять его волю, за свою службу я снискал его уваже­ ние и получил командование армией»18.

История разбойников, во многих отношениях напоминающая историю «компаний» XIV в., показывает, что они множились и соединялись в инород­ ные образования, поражая социальную ткань, благодаря острому соперниче­ ству государей, королей и баронов, еретиков и ортодоксов. Но как только со­ перничество замирало или прекращалось после победы одной из сторон, то сразу появлялась возможность довольно быстро с ними покончить. Короче говоря, их существование объясняется скорее более или менее длительным ослаблением политических структур, нежели нарушением равновесия в об­ ществе, которое почти во все времена было неспособно абсорбировать марги­ нальные элементы; но когда его институты были прочны, а власть достаточно утвердившейся и уважаемой, проблема маргинальных элементов сохранялась на индивидуальном уровне, не принимая широких масштабов.

Каталонская рота в начале XIV в. представляет другой тип военных аватюр профессиональных наемников. Появление этого военного коллектива бы. обеспечено совокупностью трех факторов. Во-первых, наличием в Арагон­ ском королевстве альмогаваров, которые вели пастушеский и в то же время военный образ жизни и свободно проживали на зыбкой границе между му­ сульманским и христианским мирами. Во-вторых, арагонским экспансиониз­ мом, можно даже сказать - национализмом, из-за чего королевство Сицилия на протяжении двух последних десятилетий XIII в. стало ареной борьбы со­ перников - французов и анжуйцев. И, в-третьих, все ухудшающимся положе­ нием Византийской империи, не способной своими силами сдерживать на­ тиск турок и вынужденной прибегать к услугам наемников.

После нескольких лет войны Фридриха Арагонского с Карлом II Анжуй­ ским и заключения мира в Кальтабеллоте (1302 г.), по которому Неаполитан­ ское королевство отошло Карлу II, а Сицилия - Фридриху, войско последнего осталось не у дел. И тогда образовалась Компания каталонцев (Universitas Catalanorum), к которым присоединились сицилийцы, калабрийцы, северные итальянцы и несколько авантюристов других национальностей. По приглаше­ нию Андроника II Палеолога Каталонская компания, насчитывавшая 6000 че­ ловек, две трети из которых были альмогаварами, в сентябре 1303 г. высади­ лась в Византии.

1 8 Powicke M. T h e Loss of Normandy, 1189-1204. Studies in the History of the Angevin Empire. Manchester, 1963.

• I f

Историю ее походов, столкновений, побоищ, грабежей позволяют про­ следить два источника: один - греческий - рассказ Георгия Пахимера, а дру­ гой - каталонский - «Хроника» Рамуна Мунтанера, ценность которой тем бо­ лее велика, что организатор, казначей и канцлер Каталонской компании, был очевидцем и нередко участником описываемых событий. Короче говоря, не­ смотря на все недостатки этого «романа плаща и меча», его преувеличения и искажения, это - один из редких для Средневековья текстов, показывающих внутреннюю жизнь военного сообщества с ее человеческими и хозяйственны­ ми проблемами, отношениями простых воинов и начальников, напряженны­ ми поисками провианта, жаждой власти и богатства, сложными отношениями с мирным населением, со всеми ликами войны, опасностями, добычей, изне­ можением и, наконец, серьезными политическими проблемами.

При нескольких последовательно сменявшихся предводителях Каталон­ ская компания, благодаря явной слабости Византии, сумела сохранить свою сплоченность, компенсируя неизбежную убыль в личном составе за счет но­ вобранцев; а после победы над французскими феодалами герцога Афинско­ го Готье де Бриенна (1311 г.) она захватила его владения и, пользуясь покро­ вительством далекого Арагона, создала свое княжество, коему суждено было просуществовать до 1380 г., - успех поистине исключительный, которому нет аналогов в истории ни брабантцев, ни «компаний» времен Столетней войны1 9 .

Было бы, видимо, недостаточно противопоставить государственные вла­ сти и возникавшие при политических потрясениях анархические, маргиналь­ ные военные организации и видеть в этом только долгий конфликт, продол­ жавшийся до полной победы первых. Вольные «компании» - явление более сложное, оно объясняется тем, что «компании» явно или скрыто поддержи­ вали власти разного уровня в силу их предполагаемой боеспособности. В об­ щем и целом государство стало контролировать военные действия, когда уви­ дело в этом больше преимуществ, нежели неудобств. Но к 1500 г. эта тен­ денция еще не определилась окончательно и не утвердилась. Обширные рай­ оны западного мира были ей еще не подвластны, только в некоторых стра­ нах и областях наблюдается глубокая демилитаризация всего общества, в то же время происходит и относительная маргинализация военного сообщества из-за появления постоянных армий, с одной стороны, и повышения удельно­ го веса пехоты, которая традиционно набиралась из «всякого сброда» и по­ тому не пользовалась уважением, - с другой. Здесь уже чувствуется атмос-

1 9 История Каталонской компании породила б о л ь ш у ю литературу. Здесь мы использовали, главным образом, работу: Sablonier R. Krieg und Kriegertum in der Cronica des R a m o n Muntaner...

[537]. Об общей проблематике истории «Больших компаний» с м . : Contamine Ph. Les compagnies d'aventure en France pendant la guerre de Cent ans [456].

Г Л А В А I X

КИ С Т О Р И И М У Ж Е С Т В А

«Сила духа человека, без страха сталкивающегося с опасностью и без жалоб переносящего страдания», «нравственная сила человека, преодолевающего страх и другие чувства, парализующие действие, проявляющего решительность и твердость в затруднительных ситуациях»1. Исходя из этих вневременных определений, формально подходящих для всех обществ и эпох, мы вправе спросить себя, может ли понятие «мужество» само по себе быть предметом исторического исследования. Но как не вспомнить эту норму поведения, это психологическое состояние, если оно составляет самую суть воинского искусства? Тем более, что есть свежие примеры, свидетельствующие о том, что историю чувств и страстей можно изучать, особенно если к ним подходить извне, со стороны, т. е. изучая историческую среду, в которой они формируются и которая их порождает2. Наши соображения на эту тему претендуют лишь на то, чтобы обозначить малоизвестное поле исследования, заслуживающее долгого и глубокого изучения.

1. МУЖЕСТВО : ДОБРОДЕТЕЛЬ ИЛИ ПОРОК?

Для начала можно рассмотреть многочисленную моралистическую и психологическую литературу клерикального происхождения, которую породила ученая культура Средних веков. Нет уверенности в том, что в ней определяется мужество как таковое. Однако из четырех основных добродетелей, унаследованных от античности (Платон, Аристотель, Цицерон, стоики) благодаря св. Амвросию и св. Августину, по крайней мере одна - стойкость (fortitudo) - во многом совпадает или смыкается с понятием мужества. Для св. Фомы Аквинского. стойкость - это в широком смысле душевная твердость при исполнении долга, и, следовательно, она является условием всякой добродетели, а в более узком смысле делает человека неустрашимым перед лицом любой опасности, даже смерти, позволяет ему смело бросать вызов страху смерти, не проявляя при этом безрассудства. Стойкость, таким образом, связана со страхом (в первую

1 Foulquié P. Dictionnaire de la langue philosophique. Paris. 1969; Id. Dictionnaire de la langue pédagogique. Paris, 1971.

2 DelumeauJ. La peur en O c c i d e n t . . . [351] .

С одной стороны, Генрих Гентский допускает, что рыцарь был великодушным и очень смелым человеком, а отнюдь не безрассудным. С другой стороны, он считает, что рыцарь не мог бы проявить великодушия, если бы бежавшие вели себя должным образом. В данном случае его цель - заклеймить знать и особенно прелатов, дезертировавших в момент штурма города. Далее рассматриваются три возможности: враги или уже победили, или «взяли народ в кольцо», или угрожают ему. Первую Генрих Гентский отклоняет, ибо в момент бегства командиров еще не все было потеряно; вторую и третью объединяет: или действительно все, отчаявшись в победе, могут бежать, поскольку не имеет смысла подвергаться опасности; или никому не подобает впадать в отчаяние, и все единодушно должны противостоять врагу, защищая отчизну и общественное благо, разве что следует освободить от этого женщин, детей и инвалидов; даже в случае, когда мнения разделяются, и «старшая и более здоровая часть» (major et sanior pars) отчаялась, не потерявшие надежды не должны бежать с другими, а их духовные наставники (spiritualia) обязаны оставаться с ними4.

Светские авторы также прибегали к лексике ученой клерикальной морали, прилагая ее к военным людям. Жан де Бюэй обнаруживает в последних «добродетель стойкости, ибо многие предпочитали погибнуть в бою, нежели бесчестно бежать»5. Жан Молине решил наделить каждого из четырех герцогов Бургундских одной из основных добродетелей: Филиппа Храброго - благоразумием, Филиппа Доброго - умеренностью, Карла [Смелого. - Примеч. ред.], хотя и «вдохновленного богом войны Марсом», - справедливостью, а Иоанна Бесстрашного - стойкостью. «Герцог Иоанн < . . . > - государь бесстрашный, во всех делах великодушный, твердый, как скала, настолько храбрый и мужественный, что все ему было по плечу и по силам; и за его достоинства и заслуги ему подобает стойкость, особо почитаемая среди основных добродетелей»6. «Верный служитель» характеризует Байара следующим образом: «Храбростью не многие могли сравняться с ним; поступками он был подобен Фабию Максиму, хитроумными замыслами - Кориолану, а в великодушии и стойкости был вторым Гектором: яростным по отношению к врагам, мягким, миролюбивым и куртуазным - по отношению к друзьям»7. Несмотря на эти заимствования, понятие мужества в литературных текстах, несомненно, лучше отражающих жизнь, явно принадлежит другому семантическому полю, где доминируют почти инстинктивные эффективность и импульсивность8.

должен обладать тремя ценными достоинствами: нападать, как борзая собака, защищаться, как вепрь и убегать, как волк» (Ibid. Р. 428).

ством продвижения по социальной лестнице к «большим свершениям и большим владениям». Сравнивая придворного и воина, Жан де Бюэй без колебаний отдает предпочтение последнему, ибо в конечном счете в его жизни риска не намного больше, но зато гораздо больше надежных ценностей. «Оружие платит своим солдатам» трояким образом: смертью (но ведь «часто случается, что столь же рано может умереть не только воин»); бедной, но славной жизнью, когда все говорят о вас и ваша известность переживет вас (таковы Бертран дю Геклен и завоеватель Канарских островов Гадифер де Ла Саль), тогда как богатство никто, умирая, сохранить не может, и вообще «бедных дворян больше при дворах и в добрых городах, нежели на войне»; наконец, состоянием, ибо «благодаря оружию вы сможете стать самым могущественным властителем мира»".

Настойчивое превозношение индивидуальной доблести, ярких подвигов если не в одиночку, то, по меньшей мере, персонализированных побед отдельных людей, несомненно, заставляет думать, что средневековая война сводилась к ряду поединков и что коллективное проявление мужества было малозаметно или неизвестно. Но в действительности все представляется иначе: как простые воины, так и военачальники ясно сознавали, что подвига отдельного героя недостаточно. И наряду с прославлением «благого», доблестного героя1 2 прошлого или настоящего, светской или церковной истории, в Средние века ценились также те или иные линьяжи, роды, народы, которые проявляли солидарность на поле боя. И по обычаю в первые ряды ставили не только отдельных лучших солдат, молодых «только что посвященных в рыцари», но и определенные воинские соединения, известные своей коллективной храбростью. Во время крестовых походов это были тамплиеры и госпитальеры, а в войнах Империи - швабы, которые после сражения при Унструте в 1075 г. стали требовать для себя «первое место в бою» (primatus pugnae). В речах, с которыми короли и военачальники время от времени обращались к войскам накануне решающих сражений, говорилось не об индивидуальной доблести как залоге будущей победы, а об общем успехе всей армии или всего народа. В «Споре герольдов Франции и Англии» оба участника стремятся по-своему доказать доблесть англичан и французов вообще1 3 . Временная солидарность также могла быть обеспечена клятвой,

девять героинь. Он же ввел десятого героя - Бертрана дю Геклена, а после него заговорили о