51]. Глагол пахать в Прикамье лишь во второй половине XVII в.

начинает вытеснять древнерусский синоним орать ‘пахать землю’,

который постепенно уходит из речи горожан, но до конца XX в.

сохраняется в говорах: Молодежь чаще говорит – пахать, а мы по

старинке орём (д. Тюлькино, Сол.); Прежде говорили – орать. Куды-

де сёдни ушли? Орать-де. А теперь уже всё перелаживается [Акчим.

сл., 3, 120]; В июне, в первых числах, занимаемся за огород, орём [там

же]; Не кажной орёт, да кажной хлеб жорёт (пословица, там же). И

хотя в речи старшего поколения сохранялись и глагол орать, и

дериваты оранина ‘пашня’, разорать ‘распахать’, разор ‘борозда

между двумя неширокими полосами пашни’ [СПГ, 2, 267], ораный

‘паханый’ [Акчим. сл., 3, 119], школьники уже не знали этой лексики.

Так, в Акчиме обширное поле далеко за деревней, именуемое

стариками Ораниной, школьники называли Раниной, считая, что этот топоним возник от слова равнина, с которым они имели дело на уроках

географии.

Ко второй категории владеющих деловым языком относились

местные делопроизводители: площадные подьячие, служители судных

изб и приказных палат, толмачи с финно-угорских и тюркских языков.

Обычно они были уроженцами Пермского края, их семьи проживали в

одних и тех же населенных пунктах на протяжении многих

десятилетий. Так, Лазарко Аврамов сын Брагин известен как

соликамский площадной подьячий с 1647 по 1661 г. Многие из

составителей документов были близкими родственниками, ср.: Михаил

Филиппов сын Колохматов (20-40-гг. XVII в.) и его сын Сенька

Михайлов сын Колохматов (50-е гг.); Ивашко Савинов Никифоров и

его брат Ганко Савинов Никифоров и т.д. [Полякова, 1998, 6]. Не

удивительно, что в составленных ими документах обнаруживаются

местные диалектные черты, вместе с тем этих подьячих можно считать

носителями складывающегося пермского просторечия на самом раннем

его этапе.

Эти люди знали нормы делопроизводства и делового языка, о чем

свидетельствуеют многочисленные примеры редактирования текстов.

В судебных делах есть необработанные челобитные и допросные

сказки, в которых лексика Прикамья записывалась так, как ее

произносили. Но в приговорах по тем же делам она обычно

редактировалась: вместо слов, диалектных и, видимо, ощущавшихся

знающими делопроизводство как сниженные, «простые», появлялась

общерусская, нейтральная лексика. Ср.: Три осмины муки пшенисной (в

допросных сказках) – Три осмины муки пшенишной (в приговоре); В

сжеге меленки своей-мутовки – Сожгли мельницу-мутовку; Ивашка

Третьяков, он же по назвищу Добрая Корова – Иван прозванием

Добрая Корова; Павел те присушные слова в стокан на пиво

наговарилвал – Чтоб другим, на то смотря, приворотных слов впредь

наговаривать было неповадно; Холста, де, ей, Марье, на рукава не

суливала – Хотела, де, она, Онисья, ей, Марье, дать холста на рукава;

Тое ево корову в табуне не дярживать – Той коровы в стаде домовь не

пригнали [Полякова, 1983, 91].

Редактирование хорошо представлено в текстах, написанных по

переводам толмачей. В одном из кунгурских дел фиксируется

несколько названий одной и той же реалии – марийского жилища:

вежа, юрта, изба, дом. «Москвитин, табашной сборщик» Никита

Ларионов сын Брагин в изветной челобитной сообщил, что у

черемисина Васки нашел в юрте два листа табаку. Сам мариец

(черемисин) Васька Кырынбаев сказал, что стрелец Никифор подкинул

к нему, Ваське, в вежу под войлок два листа черкаского табаку. То же

отмечаем в сообщении марийца Васьки Ямбыкеева: Никифор Карелин подкинул в веже на полку под войлок табаку воровского. Стрелец же

Никифор Карелин показал, что Васька Кырынбаев держит в доме

своем черкаский табак.

В описании другой ситуации читаем: Утопшие мертвые тела

принесли к юртам; Их мертвые тела к веже принесли; Мертвые тела

у избы он, Никита, видел. Все документы записаны при участии

переводчика: Толмачил черемиской толмач Васька Иванов,

новокрещен. В тех случаях, когда записывались по переводу слова

марийцев, их жилище называлось вежей. При записи показаний

официального лица «табашного сборщика, москвитина»

использовалось принятое в деловых документах название жилища

нерусских народностей – юрта. Русский крестьянин и стрелец

называют его избой и домом. В приговорах же по этим делам

использовалось обычно слово юрта. Таким образом, в

делопроизводстве отражается ситуация перевода текстов на русский

язык: в них сохраняется нерусская лексика в показаниях нерусских, но

заменяется русскими словами в показаниях русских и принятыми в

официальной письменности – в приговорах.

Тексты XVII в. отражают не только состояние делового языка в

Прикамье, но и многие особенности живой речи в Пермском крае. В

документах передаются некотрые фонетические черты местной речи,

так как в этот период в ряде случаев допускалось фонетическое

написание (это было нормой приказного языка), ср.: бестоварные

телеги, зборные книги, женидьба, крык, молотчие люди, плавитца

железо. Воздействие живой речи зафиксировано и на

морфологическом уровне: Было два рубли; У товарыщев ево; В

Лысвинском крежу копают руду железную; Около половины посаду;

Взятье жемчюгу и иной серебряной рухляди.

Однако наиболее ярко оно отражено в лексике, богато

представленной в деловых текстах XVII в. Так, в Словаре пермских

памятников [СПП] более десяти тысяч слов нарицательных, кроме того

апеллятивы проникали в ономастику. В приложении к словарю дано

около тысячи прозвищ и некалендарных имен из слов нарицательных:

Барсук Михайлов, Иванко Берсень (берсень – ‘крыжовник’), Вакорь

Вакорев сын (вакорь – ‘поваленное старое дерево в лесу’), Федька

Данилов сын Голда (голда – ‘чрезмерно говорливый, надоедливый

человек’), Иван Кокора (кокора – ‘неповоротливый, неуклюжий или

упрямый человек’), Никитка Михайлов сын прозвищем Правда,

Андрюшка Простокиша (простокиша – ‘простокваша’). Апеллятивы