1979, 86-87]. Использование той или иной лексики могло зависеть и от

особенностей района, в котором она утверждалась. Так, на Колве и

особенно на Вишере использовался диалектный географический термин степь ‘плоская среди лесов безлесная возвышенность’,

пришедший из архангельских говоров [Подвысоцкий, 1885, 163]. Со

временем его значение на Вишере изменилось [Полякова, 2004, 252], и

степью стали называть заросшую густым лесом возвышенность, хребет

на водоразделе: Степью у нас наоборот называют: высокая, лесная, в

виде горы с лесом; Степь – это возвышенность така, и леса темны,

черны таки, хвойной породы; Степь – хребёт тут, называтся

Волимска степь. Раз хребёт, так степь – лес; Большая и Малая

Ябруска бегут прямо с Ябрусской степи (д. Акчим, Красновиш.). В

бассейнах других рек термин степь в этом значении не зафиксирован.

Точно так же на ограниченной территории (в районе Кизела,

Гремячинска, близ границы со Свердловской областью) употреблялся

другой географический апеллятив, сохранившийся в топонимах, – спой

‘покрытый лесом водораздельный хребет, идущий параллельно другим

таким же водораздельным хребтам’: Белый Спой, Кедровый Спой,

Рудянский Спой, Басковский Спой [Матвеев, 1988, 15-17].

Употребление различных терминов (степь и спой) вызвано не только

лингвистическими причинами, но и географическими особенностями

территорий.

Описать разновидности русской разговорной речи в Пермском

крае до середины XVI в. практически невозможно, так как нет

письменных памятников, в которых отражались бы следы

разновидностей речи. Безусловно, в основном русская речь была

представлена крестьянскими говорами, которые звучали не только в

деревнях, но и в складывющихся городах. Вместе с тем в городах

возникла администрация, представители которой должны были

пользоваться деловым языком. Существовали церкви и монастыри,

осуществлялись церковные обряды, так что были люди, знакомые с

церковно-книжным языком, оказывавшем некоторое влияние и на

живую речь. В крае развивались различные промыслы: солеварение,

заготовка дров для него, постройка варниц, рассолоподъемных труб,

ларей для накопления природного рассола, амбаров для хранения

полученной соли, строительство судов для сплава соли и для других

перевозок. Постоянно шли поиски руды, плавка металла, развивалось

кузнечное дело.

Все это не могло не отразиться на языке – употреблялась

специфическая, профессиональная лексика, терминология и

фразеология, которые не были характерны для крестьянских говоров.

Своя лексика была у охотников и рыбаков. Конечно, все это

существовало, но до середины XVI в. мы можем говорить об этом,

опираясь только на факты истории и памятники более позднего

периода, а также используя для сравнения исследования лексики

Русского Севера, например «Словарь промысловой лексики Северной Руси XV-XVII вв.» под редакцией Ю.И. Чайкиной, составленный

лингвистами Вологодского педагогического университета.

Затем картина резко меняется: от конца XVI и особенно от XVII в.

до нас дошло колоссальное количество деловых текстов, написанных в

разных местах Пермского края. Они хранятся в архивах, музеях и

библиотеках Санкт-Петербурга, Москвы, Перми, Чердыни,

Соликамска, Кунгура, в разных аспектах изучена их лексика и

ономастика, составлены словари [СПП, СПФ], все это позволило

охарактеризовать языковую ситуацию, сложившуюся в Прикамье в

XVII в. [Полякова, 1993].

Среди русского населения в Пермском крае в этот период

существенно преобладало крестьянство. Антропонимы писцовых и

переписных книг, а также документы сохранившихся с XVI-XVII вв. до

наших дней архивов крестьян из чердынского погоста (селения с

церковью) Цыдвы и соликамской деревни Родники [Полякова, 1965,

115] дают возможность проследить проживание нескольких поколений

одной семьи в том или ином селении. Сложившиеся там говоры

передавались из поколения в поколение.

Однако крестьяне проживали не только в починках, деревнях и

погостах, но в то же время составляли часть населения городов, слобод,

укрепленных городков и острожков, ср.: Крестьянин города Кунгура

Прохор Поздеев, 1685 г.; Крестьянин Соли Камской Климко Лыткин,

1690 г.; Крестьянин слободки Слудка на реке Каме Ивашко Кирилов

сын Обанин, 1623 г.; Крестьянин Чусовского городка Аверкийко

Володимеров сын Нечаев, 1647 г.; Крестьянин Сылвенского острожка

Матюшка Лядов, 1623 г. [СПФ].

Деревни экономически и административно были связаны с

растущими городами, и говоры сельского населения питали речь

жителей городов, тем более что источники их населения в основном

были одними и теми же. Кунгурские деловые акты XVII в., в которых

фиксировались показания крестьян и других представителей низшего

социального слоя, свидетельствуют об употреблении диалектных слов

в той же мере, в какой их использовало сельское население. Причем

многие из них сохранились в речи кунгуряков до настоящего времени,

и автору этих строк, в течение трех лет жившему в Кунгуре, постоянно

приходилось их слышать: мост ‘сени’, сенцы ‘сени’, лыва ‘лужа’, слуда

‘гора’, кыра ‘непослушный, упрямый человек’ и др.

Вместе с тем языковая ситуация в городах оказывалась иной, чем в

деревнях. Во-первых, состав жителей городов был более пестрым, чем

в каждой их деревень. Здесь были выходцы не только с северно-

русской территории, но и из центра и с южно-русских земель. Правда,

существенно преобладали бывшие жители с Русского Севера, и основа

складывающейся городской речи была близкой к говорам окружающих деревень. Во-вторых, в городах проживали люди различных

социальных слоев и различных занятий: ремесленники, торговцы,

плотники, работники солеварен, мыловары, стрельцы, солдаты,

духовенство, представители администрации.

Все это приводило к тому, что потребности и возможности

языкового общения создавали иную разновидность разговорной речи,

нежели говоры деревень. В пермских городах постепенно складывалось

койне [Филин, 1981, 81] – городское просторечие, в котором

проявлялись и диалектные черты. С одной стороны, оно имело северно-

русскую основу, но, с другой стороны, было ориентировано на

общерусские элементы. Например, в деловых текстах (челобитных,

купчих, заемных, закладных, межевых и других актах), написанных в

Соли Камской потомственными площадными подьячими, отмечаются

северно-русские диалектные черты: h (ять) на месте И перед мягкими

согласными (на сивер), Ш на месте Щ (заимшик), цоканье (оцищение) и

др. Лексика складывающегося просторечия в целом была

ориентирована на общерусские элементы, хотя в ней присутствовало

достаточно большое количество диалектизмов и профессиональных

слов, и она была гораздо объемнее лексики каждого из крестьянских

говоров.

При том, что население Прикамья в XVII в. было

преимущественно неграмотным (в памятниках постоянно отмечаются

приписки: В [такое-то] место, что он грамоте не умеет [такой-то]

руку приложил [расписался]), здесь, как и в других частях государства,

именно деловой язык играл существенную роль в формировании норм

и официального письменного языка, и общерусского просторечия.

Конечно, нельзя не учитывать, что в каждом регионе в просторечие

проникали и местные диалектные черты.

Владеющие деловым языком в Прикамье XVII в. делятся на две

категории. К первой относятся те, кто проживал здесь временно,

будучи направленным на государеву службу. Это воеводы, члены их

канцелярии (подьячие, писцы, дозорщики, переводчики), военные. По

историческим материалам видно, что они прибывали в Прикамье на

ограниченный срок и что перед этим служили в других местах. Так,

дьяк в Чердыни в 1612-1615 гг. Иван Тимофеевич Митусов известен до

этого как житель Москвы, подьячий в Кимрах. Чердынский подьячий

1620-1621 гг. Макар Внуков упоминается, кроме того, как подьячий в

Кольском остроге и дьяк на Устюге; дозорщик Соли Камской в 1608-

1609 гг. Ильин Второй – как писец Вязьмы, Рязанского уезда, подьячий

на Белоозере [Веселовский, 1975, 99, 217, 334-335]. Проживая на

разных в диалектном отношении территориях, они ощущали местные

особенности и общерусские языковые черты. Они были руководителями канцелярий, редактировали со своими

помощниками значительную долю документов, отправляемых из

Прикамья в Москву и другие города. Именно при их участии, а также

благодаря документам, прибывающим из Москвы, в частности

Соборному Уложению 1649 г., поддерживались традиции делового

языка, являвшегося функциональной разновидностью русского

литературного языка того времени.

Следы редактирования лексики, в которых употреблявшиеся

жителями Прикамья слова заменяются принятыми в московских

документах, обнаруживаются во многих текстах. Так, слово родник

приехавшими либо воспринималось как имя собственное и сохранялось

в тексте (Деревня Ныроб на речке на Роднике; Да в Соликамском уезде

на речке на Роднике мельница. [Полякова, 1972, 393], либо как

апеллятив заменялось синонимом ключ. Географический термин лог,

обычный в Прикамье, и его дериваты сохранялись только как имена

собственные, а как апеллятивы заменялись словом враг ‘овраг’:

Деревня Логова на враге; Починок Верх-Логовской на враге. Принятый

в пермской речи апеллятив камень ‘высокая скалистая гора’ (камень

Писаный, камень Дивий (Девий), камень Дыроватый) заменялся

словосочетанием каменная гора или словом гора (Горы каменные, а

прозванья им: гора Писаная, гора Девья, гора Дироватая).

Сначала именно в деловом языке утверждались многие слова,

ставшие затем обычными в разговорной речи. Например, в пермских

документах отмечаются слова с корнем пах: пахать ‘возделывать хлеб;

распахивать землю для посева’, пашню пахать ‘возделывать хлеб, неся

тягло’, пашенный крестьянин ‘крестьянин, занимающийся

хлебопашеством, несущий тягло’, непашенный крестьянин

‘крестьянин, не занимающийся хлебопашеством’ [Полякова, 1979, 50-