Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Племя Сиург
.pdf
ПЛЕМЯ СИУРГ
но теперь все смешалось в нем, и мучительно чувствовал
Рылеев, что, по крайней мере в первые мгновения, он ничего, кроме обыденных, простых фраз, не скажет
и не услышит.
– Садитесь, – взволнованно шепнула Лиза.
От возбуждения и тревоги слово это сказалось ею почти одним движением губ; она отвернулась и заплакала,
вздрагивая плечами. И в тот же момент Рылеев овладел
собой, стал горестно спокоен, серьезен и нежен.
– Я рад, а вы плачете, – тревожно сказал он. – Да
успокойтесь же, Лиза. Я к вам пришел другом.
Девушка прижала к глазам платок, вытерла лицо
и села.
– Эх, слабость проклятая! – зло, по-мужски проговорила она.
В заплаканном ее лице уловил Рылеев намеренно чуждое, холодное выражение. Этого он ожидал, и к этому он
приготовился. И потом все время, пока говорили они, он
пропускал мимо сознания все красноречивые подробности взаимного их положения, стараясь верить, что эти
мучительные подробности не важны, а лишь неизбежны.
Он сказал:
– Лиза, я плохо сознаю сейчас, как я, где я. Я счастлив
тем, что вижу вас. Но мне тяжко, что после десяти месяцев я не смею просто подойти к вам и радоваться. Я вот
должен сидеть и спрашивать, как чужой объясняться.
Скажите же, что произошло, почему это письмо?
– Как вы разыскали меня? – быстро спросила, девушка.
– Человек не иголка, – грустно ответил Рылеев. – Так
мы чужие?
81
Александр ГРИН
– Я вам писала. Не нужно было, Алексей, приезжать,
спрашивать меня и мучить. Все кончено между нами.
Рылеев побледнел, улыбнулся и опустил глаза. Последние слова Лизы подняли в нем бурю упрямого отчаяния.
Нестерпимо захотелось в горячих, отчаянных словах бросить всего себя к ногам женщины, но еще что-то мешало
этому; он заключил жизнь в границы своего чувства, и несообразным с этим казалось ему, что так прост разговор
их, а между тем действительно рушится все.
Он встал, подошел к Лизе и хотел, как прежде, обнять;
но девушка не шевельнулась, и руки его сами собой в замешательстве опустились.
– Вы любите другого, Лиза? – сказал Рылеев.
– Да, – виновато, по-детски сказала девушка. Глаза ее
вопросительно поднялись к Рылееву, но остались чужими. Жалость и гнев овладели им: в «да» этом он был уверен, но теперь действительность посмотрела ему в лицо
своими ужасными, немигающими глазами. Потрясенный, Рылеев сел. В окне мелькнул женский платок; почти
тотчас же, скрипя дверью, вошла та самая баба, которую
встретил в сенях Рылеев. Сложив руки под грудями, баба
уставилась на Рылеева.
Щекастое ее лицо выражало припадок истерического
бабьего любопытства.
– Что, хозяйка, тебе? – холодно спросила Лиза.
– Сродственник будете? – заговорила баба. – Мы ведь
неученые, темные, за обращение извините; и как это завидела я, к гостям пазуха свербит и свербит; корову доила, думала: и кому же быть? А уж я вас, миленький, золотой, как и звать-величать, не знаю.
82
ПЛЕМЯ СИУРГ
– Ступай прочь, – коротко приказала девушка.
– А ты не гордись, – вдруг вспыхнув, басом сказала
баба, – чай, не писаря жена.
– Пошла вон! – крикнула, вскочив, Лиза.
Баба осклабилась, подняла руку и, навалившись спи-
ной на дверь, исчезла.
– Все лезут, все знать надо, гады! – помолчав, произ-
несла Лиза.
Лицо ее оставалось еще некоторое время гневным
и раздраженным; удивленно смотрел на него Рылеев –
так быстро и круто менялось оно. «Та ли это спокойная,
немного дичок – Лиза?» Баба стояла еще перед его глазами нудным видением. «Противно, словно в лицо плюнула», – подумал Рылеев.
– Что же, расстанемтесь, Алексей… – тоскливо сказала девушка. – Я любила вас.
– Да, расстанемся. Нет, не могу, не в силах! – почти
крикнул Рылеев, и вдруг страдание его перешло предел,
в котором можно хоть сколько-нибудь сдерживаться;
с истинным, мятежным облегчением ощутил он, что дал
наконец волю себе и не остановится, пока не скажет
всего.
А когда заговорил, то увидел, что и не подозревал раньше, как может сказать о любви, – это было ему чудесным
подарком, откровением; без усилия, торопясь покориться озарившей, пересилившей его самого тоске, Рылеев
сказал:
– Уйти я не могу. Вопреки вашей воле я рвусь к вам.
Я – конченый человек, Лиза; днем и ночью я вижу вас
ярче дневного света; любите вы другого или нет, ненави-
83
Александр ГРИН
дите меня или нет – я не могу разлюбить вас; с тоской
и страхом думаю я теперь, что мог жить вдали. Где бы
ни были вы – в радости или горе, в позоре, несчастии, нищете или довольстве, – как бы ни относились к вам другие, если бы даже имя ваше произносилось повсюду с отвращением и стыдом, если бы вы стали безобразной, слепой, если бы вы мучили меня всю жизнь, – никогда
я не перестану любить вас. Ведь у меня не было счастья;
все, что сохранила память от моего прошлого с вами, вы
теперь разрушаете и молчите. Я – мужчина, жизнь давалась мне нелегко, везде горбом с детских лет, очерствело
сердце, а между тем я думаю, что хорошо плакать, но нет
слез. Как хотите, так и думайте обо мне. Я все отдам вам,
Лиза, – все будущее мое, всего себя, буду жить с вами –
и буду этим так горд и счастлив, как никто на земле. Всегда, неотступно я буду представлять вас только на моих
руках, у сердца. Скажите мне, Лиза, доброе слово попрежнему.
Лиза болезненно улыбнулась, лицо ее стало осунув-
шимся и печальным.
– Вы все забыли, – хрипло сказал Рылеев, – а я все
помню. Когда я уезжал, у вас было вот такое же, как теперь, лицо.
– Как забыла? – сказала девушка, рассматривая чайную ложку. – Нет, не забыла, конечно. Вас так долго
не было возле меня. Много легло между нами.
– Неправда, – задумчиво ответил Рылеев. – Что хочет
человек, то и делает. Но я стал чужой вам.
– Я ничего не знаю. Мне больно, очень тяжело, Алексей. Оставьте меня.
84
ПЛЕМЯ СИУРГ
– Я уйду, – сказал после короткого молчания Рылеев.
Он встал, дрожащими, неповинующимися пальцами застегивая пуговицы пиджака, хотя в этом не было никакой надобности. – Вот и все.
– Простите меня, – плача, сказала Лиза. – Или нет…
Вы где остановились… в городе? Подождите там два-три
дня, я напишу вам или приеду.
– Зачем? – похолодев, как от оскорбления, произнес
Рылеев. – Милости я не прошу, не надо.
– Вы не понимаете, – быстро раздражаясь и топая
от волнения ногой, заговорила девушка. – Не напишу
и не приеду, и так может быть. Но подождите… ради
себя… Я здесь на заводе служу в конторе, мне идти надо…
– Лиза, – просияв, сказал Рылеев и протянул руку.
Девушка скользнула по этой протянутой руке своей –
маленькой, горячей, как у больного ребенка, – и спрятала за спину.
– Не надо, не надо ничего, – полушепотом произнесла она. – Уходите. Уходите. Пожалейте меня. Уйдите.
Несколько мгновений, как оглушенный, неподвижно
стоял Рылеев, смотря на опущенную темноволосую голову, потом отвернулся, толкнул дверь, и прохладный воздух сеней пахнул в его разгоревшееся лицо свежей волной. Рылеев медленно вышел на улицу. За изгородями
переулка, на выгоне у реки валялись, лягая копытами,
жеребцы; летний цветистый блеск солнца резал глаза.
Неверными шагами, как избитый, Рылеев вышел к огородам, не заботясь о том, куда идет, пьяный от горя и слабости. Жизнь показалась ему вдруг отвратительным
сном.
85
Александр ГРИН
«Зачем я здесь, в каком-то селе?» – подумал Рылеев.
Лиза, опустив голову, сидела перед ним всюду, куда он
обращал глаза: на сложенных у изб бревнах, в дорожной
пыли, на картофельной зелени. Но была, смутно бередя
душу, тень сомнения в том, что все кончено, – тень уродливая, без радости, улыбок, отчаяния и надежды.
VII
Работа не клеилась у Звонкого. Сумрачно поплевывал
он на клин, острил его, метился при ударе быстро и точно, но или руки не слушались, или выскакивал, как тугая
из шипучего вина пробка, клин, или в обрезке сырые
слои, проеденные сучками, закручивались штопором,
и не раскалывался обрезок. Звонкий повалил четыре сосны, обрубил сучья, распилил на куски стволы – и все
с помехой: заедало пилу, соскакивал с топорища топор,
и долго отшибленные ныли пальцы.
Близился сырой, полный мошкары вечер. Неподалеку
от Звонкого, в разлапистом просвете ветвей, над большим столетним деревом трудился Петруха – подпиливал его, взяв от земли пол-аршина. Невидимый, торопливо стучал топором Демьян. Мечтая об еде и лежке, Звонкий приходил понемногу в окончательно дурное
настроение; разломило спину и шею, и стал он колотить
как попало, думая: «Полсосны расколю – шабаш: рубль
с четвертаком заработал». Сделав так, Звонкий сложил
готовые дрова в поленницу и с папиросой в зубах пошел
к Петрухе.
86
ПЛЕМЯ СИУРГ
– Айда чай пить, – сказал Звонкий. – Будет и тебе,
Петруха, горб мылить.
– Вот спилю, повалю.
Петруха крепче забил в щель клин, встал, взял топор
и сделал на другой стороне дерева глубокий рубец; теперь, чтобы сосна упала, следовало добивать клин. Ломаясь на рубце, ствол падал.
– Коська, – сказал Петруха, бросая топор и ссыпая
в ладонь из кисета остатки махорки, – пойдем на прииска, надоело мне тут… Лодырь ты, – прибавил он, усмехаясь, – наплачешься с тобой в товарищах.
– Я и один не пропаду, – сказал Звонкий, – везде
с народом был, жил, жив, слава богу, мать твою курицу,
в Баке с татарами жил.
И от скуки захотелось ему поговорить так, чтоб другому завидно стало.
– Мазут из фонтана добывают, – помолчав, сказал
он, – сверлом землю долбят, на канате махает, так вот
в нутро и облицуют трубой, а мазут спертой как дрызнет
из низов, снесет постройку, на полверсты в небо хвостом
все зальет, и надо его убрать. Тогда канавки роют, а по канавкам в лезервуары; день и ночь в канавке стоишь, сор
отбиваешь, чтобы не засоряло. Три рубля день, пять рублей ночь, восемь целковых сутки.
– Рубли-то маленькие, – недоверчиво сказал Петруха. – Брехун ты, много получаете, да домой не носите.
– Мял с тебя с сосны за три версты. Я, голубь, две
тройки тогда купил, за одну на Солдатском базаре сменку дали, так и ту барину не стыд надеть.
– Гулял, поди?
87
Александр ГРИН
– Уж было дело. – Звонкий покрутил головой. –
К персианкам ходил, а в трактирах девки, как барыни,
сидят, сама рука в карман лезет.
– Там бы и жил, – сказал Петруха, раскуривая.
– Жил, – сердито возразил Звонкий, – я жил, ты поживи.
Он смолк, задумался и увидел ту странную, нерусскую
сторону: татары с шемахинской дорожкой, как зовут их
пробритую лентой со лба на затылок голову, аршинные
кинжалы, холеные лошадки в бисере и бубенчиках, чурек, лаваш, море, черная от нефти земля.
– Пошли, – сказал Звонкий, настораживаясь.
Глухо треснуло внизу, у земли. Еще не сообразил он,
в чем дело, как, треснув зловеще, склонилась, валясь
на него, подпиленная сосна. Далекая вершина ее стала
вдруг ближе, занося над головой гору ветвей. Размах падения из ленивого и как бы раздумывающего перешел
в неуклонный, быстрый. Звонкий оторопел, хотел отскочить, но не было для этого от внезапности и испуга
ни силы, ни ясного соображения. Распустив беспомощно
рот, смотрел он на падающее дерево, а в лесу стало вдруг
тихо и душно.
С присвистом шумно вздохнул воздух; ветвями стегнуло Звонкого по лицу, и кряжистый гул падения оглушил его.
– Ой! – крикнул, словно проваливаясь сквозь землю,
Петруха и исчез.
Звонкий отлетел в сторону. «Помираю, смерть пришла!» – ударил по голове страх, но, полежав с минуту, он
поднялся; лицо и руки его были в крови. Он подошел
88
ПЛЕМЯ СИУРГ
к дереву, держась руками за грудь, и весь затрясся, вспотев: из-под смятых стволом ветвей шевелились белые,
дрожащие, как струна, пальцы, и был виден сквозь хвою
смутный очерк пораженного человека.
– Караул! – закричал Звонкий. – Петруха-то где, смотри! – Бросившись к дереву, он ухватился за сучья, разорвал рукав и, отступив, хлопнул себя по бедрам. – Старик! – закричал он, вспомнив про Демьяна. – Ах, беды!
Старик! – Он, не отрываясь, смотрел на переставшие шевелиться пальцы, крича все одно и то же, пока не заметил, что Демьян стоит рядом.
Старик, сняв шапку, перекрестился один раз истово
и медленно, а потом стал креститься мелкими, быстрыми крестиками.
– Что стоишь-то? – сказал Звонкий. – Не помер он.
За комель берись, снесем.
Тогда как будто откровение осенило обоих, указывая,
что делать, – оба вплотную, хрипя и шатаясь от напряжения, приподняли за вершину упругий сырой ствол,
освободив задавленного. Осыпанный хвоей Петруха лежал, не двигаясь, подвернув ноги и стиснув зубы. Удар
пощадил лицо; на белых щеках тенью пробегал мгновенный трепет; посиневшие веки плотно закрывали глаза.
Было жутко и жалко до отвращения.
– Зашибло парня, – сказал Демьян. – Молодой парень, ядреный, хучь бы што.
Мужики, опустив руки, стояли возле лежащего.
На шее Петрухи, вздрагивая, билась вздувшаяся жила.
Петруха открыл глаза, смотря в небо смертным, тупым взглядом, и захрипел.
89
Александр ГРИН
– Петр, а Петр! – позвал вполголоса Звонкий.
– Нести тебя, или… Помрешь, што ль?
Петруха как бы не слыхал этого, но немного погодя
сознание овладело вопросом. Дроворуб заморгал, по щеке
его медленно сползла и упала в траву слеза.
– Помру, – неожиданно довольно громко сказал Петруха. – Отпишите дядьке… за грехи.
– Побегу в курень, лошадь запрягчи, – спохватившись, сообразил Демьян. – Помешкай-ка тут, Коскентин! Эко дело, эко дело, ах, пропадай все!
И он побежал, высоко вскидывая старческие костлявые ноги. Сумеречные тени, напоминающие опущенные
ресницы увлеченного мечтой человека, охватили вечереющий лес. Звонкий смотрел вслед старику. Вдали, у мохнатого бурелома, ясно краснела в желтом пятне луча земляничная ягода.
Звонкий повернулся к Петрухе. Умирающий слабо
дышал, закрыв глаза. Скверное, как перед опасностью,
чувство отравило Звонкого. Враждебно-страшно были
ему лес, Петруха, Петрухина смерть.
– Загубило человека, Петруха, – сказал Звонкий, –
а с чего? Разговаривали мы честью…
Широко открыв глаза, Петруха смотрел вверх, думал
о Боге, покаянии, аде и рае. Ад, набитый битком, как печь
в пекарне, пылающими дровами, совсем бледным показался Петрухе, мирным и безразличным; однако, вздохнув, подумал он: «Мати Богородица, умилосердись».
– Коська, – забормотал Петруха, – Коська, иди-ка,
Коська.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]