Эстетика культурно-историческая феноменология. Учебное пособие

некую пластическую форму. Идея здесь важнее формы. Такая живо­пись «каллиграфична», а не «пластична». В этом отличие китайской живописи от европейской. Но рассмотрим следующий фундамен­тальный принцип, принцип ши, о котором ранее упоминали в частном применении. Дело в том, что термин ши переводится по-разному. Ча­ще всего он понимается как структурная цельность. Ши также пере­водится как «реальность». В этом смысле для художника важно не ут­рачивать чувство реальности, чтобы он на одном дыхании был спосо­бен задать общую композицию картины, а не собирать ее по частям, как стал бы делать дилетант или ремесленник от искусства. Как писал Дун Цичан: «Только определив контуры горы, накладывай морщины» [20, с. 156]. Первоначально слово «ши» означало «семена», но в евро­пейской ментальности лучше сказать «жизненность». В этом связи можно вспомнить картины европейских художников, полотна которых полны внутренней жизни: Рембрандта, Веласкеса, Моне, Дега… Хотя, конечно, помимо ши близким принципом является Шэн-дун, движе­ние жизни: «Когда человек возвышен, его созвучие духа возвышенно, и оно обязательно рождает движение жизни».

впечатление», сознание – мимезис, подражание, существующее как тень высшего разума; 2) бытие – это нахождение среди других пред­метов (тел); 3) субъект и объект – это просто два тела, они ведут себя так же, как и любые два других физических тела; 4) вещи реально те­лесны и образуют «внешнее» поле событий. Телесное сознание – соз­нание, настолько укорененное в телесных «глубинах», что о себе оно говорит в третьем лице. Последнее в качестве своеобразного атавизма сохранилось не только в аборигенных культурах Америки, Африки, Австралии, но и в культуре Японии: в Японии, когда говорят о себе, не употребляют местоимений «Я» и «Ты», и о своей персоне говорят в третьем лице, как о «вещи».

гласит расхожая истина диалектического материализма, сколько тво­рит его. Знак как «вычитание» из полноты бытия, создавая некий

и возникают в силу этой прагматической связи как объекты, обслужи­вающие ее» [31, с. 34–35]. Ближайшим синонимом того, что названо прагмемами, являются символы в том смысле, в котором о них гово­рится в психоанализе (З. Фрейд, К.-Г. Юнг). Символ отличается от знака, но возникает иллюзия их сходства: «символы «означивают­ся», включаются в наш режим автоматического оперирования знака­ми, которому природно не принадлежат» [31, с. 101]. Символы – это больше «понимания», необходимые в конкретной ситуации, чем зна­ки, которые надо расшифровать.

ния, мы погружены в него как в некую универсальную телесность. Ав­торы отмечают, что с тех пор, как мы «находимся в сознании, мы име­ем усиление нашего обычного психического аппарата трансценден­тальными условиями сознания» [31, с. 95]. Это означает, что в созна­ние уже встроен механизм позиционирования по отношению к любым мыслимым содержаниям. Именно сознание, в отличие от мышления, может мыслиться пространственно как «позиция». Именно эта пози­циональность сознания делает его предметом эстетического осмысле­ния. При этом позиция внешнего наблюдателя достаточно неопреде­ленна, потому что он может находиться на различных уровнях пози­ционирования. В этом смысле А. Пятигорский заявляет, что наблюда­тельность является критикой всеобщности – всеобщности абстрактно­го Бога деистов, личного Бога теистов, гегелевского Абсолютного Бога. Классические философы «открыто признавали соотнесенность любого способа изучения с символизациями сознания» [31, с. 109]. В этом смысле феноменологическое «Я», о котором говорили европейские философы Декарт, Кант, Гуссерль, является для обычного человека всего лишь символом или пустой позицией, в которую идет подстанов­ка разных психологических представлений, иллюзорных по своей су­ти. Для философа уровня Канта «Я» не является обозначением какой­то субстанции, мыслящей и тождественной себе во времени» [31, с. 106]. Приведем эпиграф романа В. Пелевина «Чапаев и Пустота».

самотождественной единицей сознательной жизни. По сути, европей­ская мысль, не поняв вполне Канта, вместо того чтобы мыслить о «Я» как о простой операции мышления, «осуществляемой в некотором «утопосе», «несуществующем месте», стала множить представления о самотождественности «Я». Как отмечал современник Канта, автора метафизики «чистого разума», И.-Г. Гердер, не вполне разделявший взгляды великого трансценденталиста: «чистый, обходящийся без языка разум, – это Утопия». Вспомним, что наши представления об идеальном государстве есть Утопии. Платон, Т. Мор, Кампанелла в своем философском творчестве продемонстрировали это фундамен­тальное свойство европейского сознания – гипостазировать несуще­ствующее, несбыточное, иначе говоря, создавать ложные символы из ничего (гипостазирование проще понять как овеществление абст­ракций). Л. Кэрролл продемонстрировал такое гипостазирование в своих произведениях. Это искусственное представление о «Я» на­поминает фигурально Чеширского Кота из «Алисы в стране чудес». Самого кота нет, остается лишь улыбка. Это философское представ­ление о чистом «Я», характерное для европейской метафизики, есть та самая «улыбка без кота». Таким образом, представление о самотож­дественном «Я» в европейском философии есть лишь химера, соеди­нение несоединимого.