О положении вещей. Малая философия дизайна

Может показаться, что при описании подобных изменений мы не учитываем поток ненужных вещей, сопровождающих внедрение не-вещей в нашу жизнь. Но и это не так. Наличие ненужных вещей свиде­тельствует о деградации вещи. Происходит вот что: мы информируем автоматы для того, чтобы они обеспечивали массовое, наиболее дешевое произ­водство подобных ненужных вещей, а они годны лишь на то, чтобы их выбросить: в жизни нельзя придерживаться всех этих авторучек, зажигалок, бритв, пластиковых бутылок — они не есть настоя­щие вещи. И по мере того как мы учимся всё лучше информировать автоматы, все вещи превращают­ся в ненужные — в том числе и дома, и картины. Все вещи обесценятся, а вся ценность сместится в сторо­ну информации. «Переоценка всех ценностей» — вот, в том числе, и суть нового империализма: над чело­вечеством обретает власть та группа людей, которая будет владеть информацией касательно сооружения атомных станций и ядерного оружия, транспорт­ных средств и летательных аппаратов, проведения операций с генами, создания аппаратов управления. И означенная группа продает эту информацию под­властному человечеству по самой высокой цене.

невещественном окружении? Что это будет за чело­век, который вместо того, чтобы взаимодействовать с вещами, будет взаимодействовать с информа­цией, символами, кодами, системами, моделями? Но одну параллель всё же можно провести, а имен­но — с первой промышленной революцией. В тот момент интерес сместился от живой природы, лоша­дей и коров, крестьян и ремесленников к вещам, к машинам и продуктам машинного производства, рабочим массам и капиталу, и так сформировался «современный» мир, в котором мы и жили до недав­них пор. В то время можно было со всей справедли­востью утверждать, что крестьянин 1750 года нашей эры имел больше общего с крестьянином 1750 года до нашей эры, чем с собственным потомком — про­летарием 1780 года нашей эры, и сегодня происходит нечто подобное. У нас больше общего с рабочи­ми и гражданами времен Французской революции, нежели с нашими собственными детьми, играю­щими с электронными гаджетами. Проведя такую параллель, мы не станем чувствовать себя комфорт­нее в ходе нынешнего переворота, однако это помо­жет нам овладеть ситуацией.

причины отказываться от подобного существования. И если наши дети тоже решат от него отказаться, не стоит отчаиваться. Наоборот, следует попытать­ся представить себе эту новую жизнь в окружении не-вещей.

Признаем честно, что и это будет весьма непро­стой задачей. Этот новый человек, зарождающий­ся вокруг нас и внутри нас самих, в реальности попросту безрукий. Он уже не знает, как поступить с вещами, и потому уже нельзя будет сказать, что он совершает поступки. Исчезнут понятия практики, работы. Единственное, что останется такому челове­ку от рук — это кончики пальцев, которыми он будет нажимать на кнопки, чтобы вести игру с символами. И потому это уже более не человек действующий, а человек играющий — не homo faber, а homo ludens. Для него жизнь — уже не трагедия, а спектакль. В ней нет больше действия, одни только сенсации. Новый человек не желает действовать и обладать — он желает переживать. Он желает обретать опыт, познавать и прежде всего наслаждаться. Посколь­ку он не заинтересован в вещах, у него не может быть и проблем. Вместо них у него есть программы. Но и он при этом тоже человек: он смертен и знает об этом. Если мы умрем от таких вещей, как нераз­решимые проблемы, то он — от таких не-вещей, как неработающие программы. Если так думать, нам будет легче его понять. Вторжение не-вещей в нашу среду — это радикальный переворот, не затраги­вающий, однако, основной модус бытия, бытия-к­смерти: вне зависимости от того, рассматриваем ли мы сегодня смерть как «предельную вещь» или как не-вещь.

С тех пор как человек стал человеком, он рукотворно видоизменяет свою окружающую среду. Человече­ское бытование в среде определяет рука с четырьмя вытянутыми пальцами и оттопыренным большим. Эта свойственная человеческому организму конеч­ность постигает вещи, и мир постигается рукой как мир вещественный. И не просто постигается: рука приближает эти вещи для более пристального рас­смотрения и переформировывает. Таким образом, рука сообщает постигнутым ею вещам информа­цию, и вокруг человека складываются два мира: мир «природы», наличных, предполагаемых к познанию вещей, и мир «культуры» — подручных, информиро­ванных вещей. Еще не так давно считалось, что исто­рия человечества — это процесс, благодаря которому рука человека осуществляет прогрессивное преобра­зование природы в культуру. Сегодня следует отка­заться от этой «веры в прогресс». На самом деле становится всё очевиднее, что рука вовсе не остав­ляет вещи, которым сообщила информацию, в покое, но продолжает трепать их, покуда эта информа­ция не изнашивается. Рука потребляет культуру и превращает ее в отбросы. Таким образом, суще­ствуют не два, а три окружающих человека мира: мир природы, мир культуры и мир отбросов. Мусор становится всё интереснее: его изучением зани­маются целые отрасли науки, такие как экология, археология, этимология, психоанализ. Выясняет­ся, что отбросы возвращаются обратно в природную среду. Следовательно, история человечества — это