О положении вещей. Малая философия дизайна

существует в культурном контексте, для которого типичным является представление о Будде как о спа­сителе от круговорота жизни, и это заметно по созда­ваемому им дизайну: по скрюченным карликовым деревцам, по передвижным стенам, по сандалиям и по карманному радио, по плееру и даже в перспек­тиве — по электронным и генетическим роботам и искусственному интеллекту. В каждом примере подобного дизайна находит воплощение уникальная эстетическая особенность растворения в окружаю­щем мире, саморастворения. Взгляд феноменологи­чески подкованного человека должен быть способен находить это свойство в радиоприемнике, маши­не марки «Тойота», фотоаппарате с тем же успехом, с каким он обнаруживает его в японской (и вообще дальневосточной) кухне.

И даже если мы не всегда отдаем себе в этом отчет, судьбоносные перемены уже начались. Наука, рождающаяся в японских лабораториях, вовсе не похожа на ту науку, развитие которой привело

в конечном счете к индустриальной революции. В ней находит воплощение совершенно иной «дух». Продукты индустриального производства, хлынув­шие из Японии в остальные страны, происходят из иной среды, нежели та, в которой со времен Про­свещения вершил свой ход промышленный пере­ворот. Это станет еще более очевидным, когда свои созидательные усилия направит в область науки и техники Китай. Создается впечатление, будто сам изначальный посыл к возникновению науки и тех­ники претерпевает кардинальные изменения. Эти изменения, помимо прочего, можно охарактери­зовать так: наша наука представляет собой логиче­ски связанный дискурс, заключенный в числовой и буквенный код. Иными словами, наука описыва­ет природу и производит свои вычисления по зако­нам линейного мышления и письма. Целью техники является овладение описанной учеными природой и ее числовыми закономерностями, преобразование знания в силу. На Дальнем Востоке не существует системы, по структуре сходной с числовым и бук­венным кодом. Наука и техника мыслятся на Восто­ке только по-английски и в арабских цифрах. Однако сейчас от числовой и буквенной записи отказыва­ются в пользу цифрового, компьютерного кода. Эти новые системы кодирования имеют больше общего с дальневосточным идеографическим кодом, нежели с линейным. Таким образом, понимание науки и тех­ники на Востоке становится как минимум столь же легко достижимо, сколь и на Западе. Однако теперь в них заложена иная цель.

час на Востоке, воспринимается как растворяющее

в себе основные структуры западной культуры. Наплыв продуктов, поступающих к нам с Востока, демонстрирует такой дизайн, что на примере каж­дого из них мы можем постичь атмосферу тамошней жизни. Соприкасаясь с любым портативным япон­ским радио, мы конкретно — «эстетически» — зна­комимся с буддистским, даосским, синтоистским восприятием жизни. Мы переживаем то, как наша мысль, приведшая в том числе и к возникновению науки и техники (но и к другим, порой ужасным вещам), растворяется в атмосфере Востока. Именно благодаря дизайну продуктов дальневосточного про­мышленного производства, а не различным ориента­листским культам, прежде прочего в большом числе возникающим в Америке, у нас из-под ног уходит почва иудаистско-христианской традиции, и мы оку­наемся в Восток. Но возможно, с восточной точки зрения происходит прямо противоположное. Воз­можно, что там вторжение западной науки и техники воспринимается как растворяющее в себе восточное восприятие жизни, что становится очевидным, если сравнить дизайн портативного радио с дизайном кимоно или самурайского меча.

быть, то, что происходит сейчас, обернется всеохва­тывающим уплощением, обоюдным разрушением ценностей?

В данном случае необходимо отдать приоритет честности перед чувством общей справедливости. Существуют только две высокоразвитые цивилиза­ции: дальневосточная и наша. Остальные же явля­ют собой либо результат наслоения одной культуры на другую (к примеру, Индия), либо представляют собой зачатки чего-то еще окончательно не сфор­мировавшегося. Если, как может показаться, пере­нос западной науки и техники на Дальний Восток приводит к размытию обеих культур, то тогда в дей­ствительности речь идет о так называемой массо­вой культуре, культуре, находящей свое эстетическое выражение в китчевом дизайне. Но можно попы­таться понять зарождающийся процесс сближения Запада и Востока и по-другому. Что, если в дизайне постиндустриальных продуктов воплотится новое восприятие бытия?

И их слияние порождает науку и технику, не похо­жие ни на какие другие, а дизайн создаваемых ими продуктов исполнен в таком духе, что не вписыва­ется в прежние категории. Не стоит ли подвергнуть именно этот дизайн своего рода богословскому ана­лизу, чтобы выяснить, не выходит ли в нем отноше­ние к жизни и смерти на новый уровень? Не находит ли в нем выражение некая «более высокая» сту­пень иудаистско-христианской или же «более высо­кая» ступень буддистской религии, описать которые мы пока не в состоянии? Это рискованная, смелая гипотеза. Но если взять в руку японское портатив­ное радио и погрузиться в его дизайн, то эта мысль уже не покажется рискованной, но будет казаться почти что необходимой. Выразить это и было целью настоящего сочинения. При этом стоит отметить, что мы рассматриваем то, что здесь излагается, только как предварительный набросок. Наш текст мыслится как эссе, как опыт о гипотезе.

Космос текста можно рассматривать как пейзаж. В нем мы сумеем распознать очертания гор и долин, рек и озер, замков, крестьянских дворов и городских трущоб. На горизонте представляющейся нам мест­ности возвышаются седые горы — такие титанические труды, как Библия или поэмы Гомера. Часть долины занимает огромное, спокойное озеро Аристотеле­вых текстов, в которое не торопясь забрасывают сети рыбаки, а по водной глади гребут веслами филологи. Стремительный водопад Ницше вливается в широ­кое русло современного прагматизма. На кафедраль­ной площади города — скопления крыш и фронтонов умозрительных рассуждений эпохи барокко — возвы­шается готический собор сумм святого Фомы Аквин­ского, размерами своими превосходящий всё вокруг. На окраинах мы увидим романтические, реалистиче­ские, модернистские жилые дома и фабрики новей­шей литературы, а чуть поодаль сможем обнаружить крошечный, по всей видимости, незначимый, больше похожий на каркас, нежели на завершенное строение домик Витгенштейна.