Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ночная фиалка. Рассказы и повести
.pdf
НОЧНАЯ ФИАЛКА
– Вот так-то они, красавцы наши, и умирать за нас
пойдут…
Святые, чистые, великие слова. Сколько народной
глубокой мудрости в них. Вот забрили лоб рекруту. Ведут его под присягу. Бабы плачут, девки плачут, старики
кряхтят на завалинках. А забритый пьян, распьян, куражится, задается, шумит, выражается. «Желаю, говорит,
пролить кровь за отечество, Марфа. Тащи еще четверть
водки». А вот он уже и в солдатах. Обреченный человек,
казенный человек, ответчик за весь мир православный,
слуга царю и родине. Первое время-то какое тяжелое! С
непривычки все домой да домой тянет и учение плохо
дается. Ну а там, гляди, обратался, отпрукался, освоился,
стал настоящим исправным солдатом, даже ефлетером
и младшим ундером. Приехал домой на кратковременный отпуск – узнать нельзя: стройный, ловкий, уверенный, прежнего вахлака и в помине нет. Спрашивают:
«Ученьем вас небось много мучают?» А он этак посолдатски, с кондачка: «Нам ученье чижало, между прочим ничаго. А убоина у нас каждый день во щах и каша
тоже, и мясная порция на спичке выдается, двадцать
пять золотников ежедневно. А в государевы дни и в полковой праздник водку нам подносят по целой манерке».
Нет, жить в солдатах можно хорошо, надо только быть
расторопным, понимающим, усердным и веселым и,
главное, правдивым.
А потом, спаси господи, война начнется. Идет солдат
на войну, верный присяге. Шинелью из кислой шерсти
навкось опоясан, ранец на нем и вещевой мешок со всем
его имуществом, ружье на плече, патроны в подсумках.
Идет полк с музыкой – земля под ним дрожит и трясется, идет и бьет повсюду врагов отечества: турок, нем-
321
Александр КУПРИН
цев, поляков, шведов, венгерцев и других инородцев.
И все может понять и сделать русский солдат: укрепление соорудить, мост построить, мельницу возвести, пекарню или баню смастерить.
Он же, солдат, и на верную смерть охотником вызваться готов, и ротного своим телом от пули загородить,
и товарища раненого на плечах из боя вынести, и офицеру своему под огнем обед притащить, и пленного ратника накормить и обласкать – все ему сподручно.
А забравши под Российское государство великое множество городов и взявши без числа пленных, возвращается солдат домой, простреленный, иногда без руки, иногда
без ноги, но с орденом на груди святого великомученика
Георгия.
И тут уже солдат весь входит в любимую легенду, в
трогательную сказку. Ни в одном другом царстве не
окружают личность военного кавалера таким наивным и
милым уважением, как в России. Солдат из топора щи
мясные варит, Петра Великого на чердаке от разбойников спасает, черта в карты обыгрывает, выгоняет привидения из домов, все улаживает, всех примиряет и везде
является желанным и полезным гостем, кумом на родинах, сватом на свадьбах.
«Странно, – думает Александров, – вот мы учились
уставам, тактике, фортификации, законоведению, топографии, химии, механике, иностранным языкам. А, между прочим, нам ни одного слова не сказали о том, чему
мы будем учить солдат, кроме ружейных приемов и
строя. Каким языком я буду говорить с молодым солдатом. И как я буду обращаться с каждым из них по отдельности. Разве я знаю хоть что-нибудь об этом неведомом, непонятном существе. Что мне делать, чтобы при-
322
НОЧНАЯ ФИАЛКА
обрести его уважение, любовь, доверие? Через месяц я
приеду в свой полк, в такую-то роту, и меня сразу определят командовать такой-то полуротой или таким-то
взводом на правах и обязанностях ближайшего прямого
начальника. Но что я знаю о солдате, господи боже, я о
нем решительно ничего не знаю. Он бесконечно темен
для меня.
В училище меня учили, как командовать солдатом, но
совсем не показали, как с ним разговаривать. Ну, я понимаю – атака. Враг впереди и близко. «Ребята, вся Россия
на нас смотрит, победим или умрем». Выхватываю шашку из ножен, потрясаю ею в воздухе. «За мной, богатыри.
Урррраааа…»
Да, это просто. Это героизм. Это даже вот сейчас захватывает дыхание и холодом вдохновения бежит по
телу. О, это я сумею сделать великолепно. Но ежедневные будни. Ежедневное воспитание, воспитание дикого
неуча, часто не умеющего ни читать, ни писать. Как я к
этому важному делу подойду, когда специально военных
знаний у меня только на чуточку больше, чем у моего однолетки, молодого солдата, которых у него совсем нет, и,
однако, он взрослый человек в сравнении со мною, тепличным дитятей. Он умеет делать все: пахать, боронить,
сеять, косить, жать, ухаживать за лошадью, рубить дрова
и так без конца… Неужели я осмелюсь отдать все его воспитание в руки дядек, унтер-офицеров и фельдфебелей,
которые с ним все-таки родня и свой человек?
Нет, если бы я был правительством, или военным министром, или начальником генерального штаба, я бы распорядился: кончил юноша кадетский корпус – марш в
полк рядовым. Носи портянки, ешь грубую солдатскую
пищу, спи на нарах, вставай в шесть утра, мой полы и
323
Александр КУПРИН
окна в казармах, учи солдат и учись от солдат, пройди
весь стаж от рядового до дядьки, до взводного, до ефрейтора, до унтер-офицера, до артельщика, до каптенармуса,
до помощника фельдфебеля, попотей, потрудись, белоручка, подравняйся с мужиком, а через год иди в военное
училище, пройди двухгодичный курс и иди в тот же полк
обер-офицером.
Не хочешь? – не нужно – иди в чиновники или в писаря. Пусть те, у кого кишка слаба и нервы чувствительны, уходят к черту – останется крепкая военная среда».
Александров вздрагивает и приходит в себя от мечтаний. Жданов толкает его локтем в бок и бурчит:
– Не разравнивай рядов.
Батальон уже прошел Никитским бульваром и идет
Арбатской площадью. До Знаменки два шага. Оркестр
восторженно играет марш Буланже. Батальон торжественно входит на училищный плац и выстраивается поротно в две шеренги.
– Смирно, – командует Артабалевский, соскакивая с
лошади. – Под знамя. Слушай на караул.
Ладно брякают ружья. Знамя, в сопровождении знаменщика и адъютанта, уносится на квартиру начальника
училища. Генерал Анчутин выходит перед батальоном.
– Здравствуйте, юнкера, – беззвучно, но понятно
шепчут его губы.
– Здравия желаем, ваше превосходительство, – радостно и громко отвечает черная молодежь.
Начальник училища передает быстро подошедшему
Артабалевскому большой белый, блестящий картон.
Берди-Паша отдает честь и начинает громко читать среди гулкой тишины:
324
НОЧНАЯ ФИАЛКА
– «Его императорское величество государь и самодержец всея России высочайше соизволил начертать следующие милостивые слова».
Юнкера вытягиваются и расширяют ноздри.
– «Поздравляю моих славных юнкеров с производством в первый обер-офицерский чин. Желаю счастья.
Уверен в вашей будущей достойной и безупречной службе престолу и отечеству.
На подлинном начертано – Александр ».
Могучим голосом восклицает Артабалевский:
– Ура его императорскому величеству. Ура!
– Ура! – оглушительно кричат юнкера.
– Ура! – отчаянно кричит Александров и растроганно думает: «А ведь что ни говори, а Берди-Паша все-таки
молодчина».
Все бегут в гимнастическую залу, где уже дожидается
юнкеров офицерское обмундирование.
Там же ротные командиры объявляют, что спустя
трое суток господа офицеры должны явиться в канцелярию училища на предмет получения прогонных денег.
В конце же августа каждый из них обязан прибыть в
свою часть. Странным кажется Александрову, что ни у
одного из юных подпоручиков нет желания проститься
со своими бывшими командирами и курсовыми офицерами, зато и у тех как будто нет такого намерения. Удивленный этим, Александров идет через весь плац и звонится на квартиру, занимаемую Дроздом, и спрашивает долговязого денщика, полуотворившего дверь:
– Можно ли видеть господина капитана?
– Никак нет, ваше благородие, – равнодушно отвечает тот, – только что выехали за город.
Александров пожимает плечами.
Глава XXXI
Напутствие
Форма одежды визитная, она же – бальная: темнозеленоватый, длинный, ниже колен, сюртук, брюки навыпуск, с туго натянутыми штрипками, на плечах – золотые эполеты… какая красота. Но при такой форме необходимо, по уставу, надевать сверху летнее серое пальто,
а жара стоит неописуемая, все тело и лицо – в поту. Суконная, еще не размякшая, не разносившаяся материя
давит на жестких углах, трет ворсом шею и жмет при
каждом движении. Но зато какой внушительный, победоносный воинский вид!
Первым долгом необходимо пойти на Тверскую улицу и прогуляться мимо генерал-губернаторского дворца,
где по обеим сторонам подъезда стоят, как львы, на ефрейторском карауле два великана гренадера. Они еще
издали встречают Александрова готовно растаращенными глазами и, за четыре шага, одновременно, прием в
прием, такт в такт, звук в звук, великолепно отдают ему
винтовками честь по-ефрейторски. Он же, держа руку
под козырек и проходя с важной неторопливостью, смотрит каждому по очереди в лицо взором гордым и милостивым. И кажется ему в этот миг, что бронзовый генерал Скобелев, сидящий на вздыбленном коне посредине
Тверской площади, тихо произносит:
– Эх. Такого бы мне славного обер-офицера в мою
железную дивизию, да на войну.
Но это наслаждение слишком коротко, надо его повторить. Александров идет в кондитерскую Филиппова,
326
НОЧНАЯ ФИАЛКА
съедает пирожок с вареньем и возвращается только что
пройденным путем, мимо тех же чудесных гренадеров.
И на этот раз он ясно видит, что они, отдавая честь, не
могут удержать на своих лицах добрых улыбок: приязни
и поощрения.
А теперь – к матери. Ему стыдно и радостно видеть,
как она то смеется, то плачет и совсем не трогает персикового варенья на имбире. «Ведь подумать – Алешенька,
друг мой, в животе ты у меня был, и вдруг какой настоящий офицер, с усами и саблей». И тут же сквозь слезы
она вспоминает старые-престарые песни об офицерах,
созданные куда раньше Севастопольской кампании.
Офицерик просто душка,
Только ростом не велик.
Ах, усы его и шпоры,
Вы с ума меня свели.
– А то еще, Алеша, один куплет. Мы его под гросфатер пели – был такой старинный модный танец:
Вот за офицером
Бежит мамзель,
Ее вся цель,
Чтоб он в нее влюбился,
Чтоб он на ней женился.
Но офицер
Ее не замечает
И только удирает
Во весь карьер.
327
Александр КУПРИН
И опять она обнимает Алешину голову и мочит ее
старческими слезами.
– Поедем завтра в Троице-Сергиевскую лавру, Алеша.
Закажем молебен Угоднику.
Через три дня, в десять часов пополудни, Александров
входит в училищную канцелярию, с трудом отыскав ее в
лабиринтах белого здания. Седой казначей выдавал прогонные деньги молодым подпоручикам, длинным гусем
ожидающим своей очереди. Расчет производился на старинный образец: хотя теперь все губернские и уездные
большие города давно уже были объединены друг с другом железной дорогой, но прогоны платились, как за почтовую езду, по три лошади на персону с надбавкой на
харчи, разница между почтой и вагоном давала довольно
большую сумму. Вероятно, это был чей-то замаскированный подарок молодым подпоручикам.
Выдав офицеру деньги и попросив его расписаться,
казначей говорил каждому:
– Его превосходительство, господин начальник училища, просит зайти к нему на квартиру ровно в час. Он
имеет нечто сказать господам офицерам, но, повторяю
со слов генерала, что это не приказание, а предложение.
Счастливого пути-с. Благодарю покорно.
Александров пришел в училище натощак, и теперь
ему хватило времени, чтобы сбегать на Арбатскую площадь и там не торопясь закусить. Когда же он вернулся и
подошел к помещению, занимаемому генералом Анчутиным, то печаль и стыд охватили его. Из двухсот приглашенных молодых офицеров не было и половины.
– Что же другие? – спросил он в недоумении. Но ему
никто не ответил. Кто-то поглядел на часы и сказал:
328
НОЧНАЯ ФИАЛКА
– Еще пять минут осталось. Подождем, что ли.
Но в эту минуту дверь широко раскрылась, и денщик
в мундире Ростовского полка, в белых лайковых перчатках сказал:
– Пожалуйте, ваши благородия. Его превосходительство изволят вас ожидать в гостиной комнате. Соблаговолите следовать за мною.
Офицеры стали вслед за ним подыматься во второй
этаж, немного смущенные малым количеством, немного
подавленные всегдашней, привычной робостью перед
каменным изваянием.
Генерал принял их стоя, вытянутый во весь свой громадный рост. Гостиная его была пуста и проста, как келия схимника. Украшали ее только большие, развешанные по стенам портреты Тотлебена, Корнилова, Скобелева, Радецкого, Тер-Гукасова, Кауфмана и Черняева, все
с личными надписями.
Анчутин холодно и спокойно оглядел бывших юнкеров и начал говорить (Александров сразу схватил, что сиплый его голос очень походит на голос коршевского артиста Рощина-Инсарова, которого он считал величайшим актером в мире).
– Господа офицера, – сказал Анчутин, – очень скоро
вы разъедетесь по своим полкам. Начнете новую, далеко
не легкую жизнь. Обыкновенно в полку в мирное время
бывает не менее семидесяти пяти господ офицеров –
большое, очень большое общество. Но уже давно известно, что всюду, где большое количество людей долго занято одним и тем же делом, где интересы общие, где все
разговоры уже переговорены, где конец занимательности и начало равнодушной скуки, как, например, на ко-
329
Александр КУПРИН
раблях в кругосветном рейсе, в полках, в монастырях, в
тюрьмах, в дальних экспедициях и так далее, и так далее, – там, увы, неизбежно заводится самый отвратительный грибок – сплетня, борьба с которым необычайно
трудна и даже невозможна. Так вот вам мой единственный рецепт против этой гнусной тли.
Когда придет к тебе товарищ и скажет: «А вот я вам
какую сногсшибательную новость расскажу про товарища Х.» – то ты спроси его: «А вы отважетесь рассказать
эту новость в глаза этого самого господина?» И если он
ответит: «Ах нет, этого вы ему, пожалуйста, не передавайте, это секрет» – тогда громко и ясно ответьте ему: «Потрудитесь эту новость оставить при себе. Я не хочу ее слушать».
Закончив это короткое напутствие, Анчутин сказал
сиплым, но тяжелым, как железо, голосом:
– Вы свободны, господа офицеры. Доброго пути и хорошей службы. Прощайте.
Господа офицеры поневоле отвесили ему ермоловские
глубокие поклоны и вышли на цыпочках.
На воздухе ни один из них не сказал другому ни слова,
но завет Анчутина остался навсегда в их умах с такой
твердостью, как будто он вырезан алмазом по сердолику.
Конец
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]