Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ночная фиалка. Рассказы и повести
.pdf
НОЧНАЯ ФИАЛКА
буду без шинели, без этого нелепого штыка, в одном парадном мундире, рука об руку с ней, с Зиночкой Белышевой, самой прекрасной и грациозной барышней в
мире…»
Так он проминал и упражнял свое тело до глубоких
сумерек. Когда уже стало ничего не видно вокруг, тогда,
приятно усталый и блаженно расслабленный, он с трудом дошел до дома.
Но на другой день, с самого раннего утра, стали давать
знать себя последствия неумеренной тренировки, затеянной через большой промежуток пустого времени. Он
проснулся с таким чувством, будто его руки, ноги, спина
и все тело избиты до синяков. Каждый мускул болел и
ныл и не позволял до себя дотрагиваться. Чтобы встать с
постели, Александрову пришлось держаться за стул и
кряхтеть совсем по-старчески. Он подумал, что заболел,
катаясь вчера на коньках, и, чтобы не тревожить мать,
попросил принести ему утренний чай в постель, чего
раньше никогда не делал, считая еду в лежачем положении ужасным свинством.
Но мать сама принесла ему чай и калач с маслом. Она
сразу увидела, как ее сын мается от ломоты и через силу,
с трудом передвигает свои члены, и участливо спросила:
– Что, Алешенька? Никак перекатался вчера?
– Да, немножко, мамочка. Но сам не понимаю, почему меня всего так и тянет, так и разбирает, точно у меня
лихорадка. Не хватало еще такой глупости, чтобы захворать на Масленой неделе.
Мать поцеловала его в лоб (так она всегда измеряла
температуру у своих детей) и сказала:
251
Александр КУПРИН
– Слава богу, никакой болезни нет. А твое недомогание – вещь простая и легко объяснимая: просто маленькое растяжение мускулов. Бывает оно у всех людей, которые занимаются напряженной физической работой, а
потом ее оставляют на долгое время и снова начинают.
Эти боли знакомы очень многим: всадникам, гребцам,
грузчикам и особенно циркачам. Цирковые люди называют ее корруптурой или даже колупотурой.
– А как же от нее лечатся? – спросил Александров,
вспомнив о недалеком вторнике.
– Да просто никак, Алешенька. Здесь ни массажи, ни
втирания, ни внутренние средства не помогают. Поможет только время. А самое лучшее, что я тебе посоветую,
Алеша, это – иди сейчас же на каток и начни снова
упражняться по-вчерашнему.
– Батюшки, да у меня все тело, сверху донизу, точно
расползается на части. Мне даже шевелиться больно.
– А все-таки возьми да и пошевелись. Клин клином
надо вышибать. Это старая народная мудрость. Ногам
больно – встань на ноги да пойди. И пойди прямо на каток. Преодолей сам себя и перетерпи всякую боль.
А там – как рукой снимет. Ты уж верь мне. Я сколько раз
это лечение употребляла. Дядюшка твой, а мой брат, совсем не почтенный Аркадий Алексеевич, был самый отчаянный татарин и самый страстный лошадник во всей
Пензенской и Тамбовской губерниях. О боже, сколько
он надурил в течение своей жизни. Так, например, он
уверял всех, а в особенности меня, тогда девчонку лет
тринадцати, что во мне зарыт великий талант дикой, неподражаемой и несравненной наездницы, который надо
только развить и отшлифовать, и – тогда мне будут сво-
252
НОЧНАЯ ФИАЛКА
бодны все дороги по лошадиной части: в цирк так в цирк,
на роль грандиозной наездницы Эльфриды. А то на скачки: женщина-жокей, первая в мире и никем не победимая. Если захочу – в Аравию, тамошних первоклассных
лошадей объезжать, или поступлю к английской королеве, шефом ее личной конюшни… Всегда врал князь Аркадий, как непутевый, однако, по правде сказать, был у
меня какой-то прирожденный, потомственный дар к лошадям. Я их всегда любила, и они меня любили и слушались. Так что же ты думаешь, этот братец мой Аркаша,
сорвиголова, для моего обучения придумал. (Тогда уже
он, с такими же любезными братцами – татарскими
князьями, – успел наш прекрасный прапрадедовский
конный завод разорить дотла своими кутежами всякими
и фокусами.) Поедет он, бывало, далеко в киргизские степи и пригонит оттуда большой косяк тамошних лошадейнеуков. А лошади эти были замечательные, и любители
их очень ценили. Отличались они, при сравнительно небольшом росте, необыкновенно широкой грудью, четырьмя продушинами в ноздрях и таким долгим духом
в скачке, какого у других пород не существует. И свободно ходили иноходью. Но, кроме всех подобных качеств, эти косматые киргизы, как на подбор, были злы,
упрямы и непослушны до крайности. Они постоянно и
между собой грызлись, и с чужими лошадьми, и человека всегда норовили искусать или копытом ударить.
И когда злились, то визжали и скрежетали зубами, как,
прости господи, озверелые черти. Вот их-то и объезжал
возлюбленный мой братец Аркаша, а потом продавал
помещикам-любителям. На них он и начал развивать
мой замечательный лошадиный дар. Сначала сажал меня
253
Александр КУПРИН
верхом, по-мужски, без седла, на потнике. Посадит, даст
мне хлыст в руку, да как огреет степняка арапником. Да
еще мне кричит вдогонку: ты его пори, пори все время.
Уж и что же со мной эти киргизы выделывали. Теперь и
вспомнить страшно. Вся я ходила в синяках, в рубцах, во
шрамах, в шишках. А все-таки старшим не жаловалась.
Моя мама, а твоя бабушка, Елизавета Григорьевна, была
святой человек, и никто ее не боялся и не слушался, а
огорчать ее жалобой было как-то стыдно. А уж признаться по правде, должна сказать, что эти Аркашины лошадиные зверства были для меня приятнее всякой книжки
и слаще всех конфет. Случалось иногда со мною, как вот
и с тобою нынче, что полгода, год не приходилось мне
верхом на лошадь сесть, а потом сразу наезжусь до отвала, и пойдут у меня эти прострелы да ломоты, что еле
хожу и все стенаю от боли. Тут непременно является Аркадий со своей ветеринарной помощью:
«Эй, непревосходимая всадница. Люмбагой изволите
страдать. Пожалуйте на конюшню. Да не шагом, когда
вам берейтор приказывает, а полегалопом. Ну-с!» – и сам
арапником щелкает оглушительно. Поневоле побежишь.
Он даже сам на седло посадит и коня сзади воодушевит
посылом, и марш, марш в широкое поле. Конечно, больно сначала всем суставам. А вернешься домой – и, глядишь, все твои недуги как рукой сняло, без всяких бобковых мазей и перувианских бальзамов. Вот я и тебе, Алешенька, советую, прибегни ты к этому стародавнему
героическому средству.
Александров послушался мудрого материнского совета и пошел на Патриаршие пруды, охая, морщась и потирая ноющие места. Прикреплять коньки к каблукам
254
НОЧНАЯ ФИАЛКА
ему казалось невероятно трудным, но еще труднее, неловчее и больнее давались ему разгоны по льду. Так он
долго с наморщенным лицом и со срывающимся кряхтением тщетно пытался восстановить давно знакомые ему
круги и повороты, и потом он сам не мог понять, как это
наступил момент, когда он сам себя спросил: «Позвольте,
а где же моя боль? Куда девалась моя досадливая боль?»
Медвежье пензенское средство оказалось превосходным.
В этот день (в воскресенье) Александров еще избегал
утруждать себя сложными номерами, боясь возвращения боли. Но в понедельник он почти целый день не сходил с Патриаршего катка, чувствуя с юношеской радостью, что к нему снова вернулись гибкость, упругость и
сила мускулов.
Во вторник Венсан и Александров встретились, как
между ними было уговорено, у церкви Большого Вознесения, что на стыке обеих Никитских улиц – Большой и
Малой. По истинно дружеской деликатности они оба поспешили и пришли на место свидания минутами двадцатью раньше условленного срока.
– Давайте, – сказал Венсан, – пойдем, благо времени
у нас много, по Большой Никитской, а там мимо Иверской по Красной площади, по Ильинке и затем по Маросейке прямо на Чистые пруды. Крюк совсем малый, а мы
полюбуемся, как Москва веселится.
Они пошли рядышком, по привычке в ногу, держась
подтянуто, как на ученье, и с механичной красивой точностью отдавая честь господам офицерам.
Белые барашки доверчиво и неподвижно лежали на
тонком голубом небе. Мороз был умеренный и не щипал
за щеки, и откуда-то, очень издалека, доносился по воз-
255
Александр КУПРИН
духу томный и волнующий запах близкой весны и первого таяния.
Москва была вся откровенно пьяная и весело добродушная. Попадались уже в толпе густо-сизые и пламеннобагровые носы, заплетающиеся ноги и слышались меткие
острые московские словечки, тут же вычеканенные и тут
же, для сохранности, посыпанные крепкой солью.
– Не мешайте Москве, – сказал глубокомысленно
Венсан, – творить свое искусство слова.
Красная площадь вся была переполнена, и по ней приходилось пробираться с трудом. Гроздья бесчисленных
воздушных шаров, цветов красной и белой смородины
висели высоко в воздухе и точно порывались ввысь. Стаи
здешних прирученных голубей беспорядочно кружились
над толпою, и часто отдельные растерявшиеся голуби
чертили крылами по головам людей. Истоптанный снег и
плитки халвы казались одного цвета. Белые лоханки с мочеными яблоками, пересыпанными красной клюквой,
стояли длинными рядами, и московский студент, купив
холодное яблоко, демонстративно ел его, громко чавкая
от молодечества и от озноба во рту. Есть моченые яблоки
на Масленой – это старый обряд московских студентов.
И везде блины, блины, блины. Блины ходячие, блины стоячие, блины в обжорном ряду, блины с конопляным маслицем, и везде горячий сбитень, сбитень, сбитень, паром
подымающийся в воздухе. Живые американские чертики в узких, длинных скляночках. Солдатики оловянные в
берестяных коробочках, солдатики деревянные раздвижные, работы балбешников из Троице-Сергиевой лавры,
их же медведи с мужиками, и множество всяких живых
предсказателей будущего, которые вытаскивают билети-
256
НОЧНАЯ ФИАЛКА
ки из пачки на счастье: чижи, клесты, овсянки, снегири,
скворцы.
– Идем, пора, – говорит Венсан.
– Сию минуту, голубчик, – отвечает Александров, – я
только свое счастье вытащу.
Он подходит к ларьку, за которым в клетке беспре-
станно прыгает и кувыркается белка.
– Сколько?
– Две копеечки-с.
– Давай.
Белка вынимает ему предсказательный билетик, и он
спешит присоединиться к товарищу. Они идут поспешным шагом. По дороге Александров развертывает свой
билетик и читает его: «Ту особу, о коей давно мечтает
сердце ваше, вы скоро улицезреете и с восторгом убедитесь, что чувства ваши совпадают и что лишь злостные
препоны мешали вашему свиданию. Месяц ваш Януарий,
созвездие же Козерог. Успех в торговых предприятиях и
благолепие в браке».
– Можно поглядеть? – спрашивает Венсан.
– Нет, все это пустяки, – отвечает Александров, скомкивая бумажку и пряча ее в карман. Предсказание кажется ему удивительно прозорливым.
Юнкера приходят на Чистые пруды почти в два часа,
всего без трех, четырех минут.
– Не беспокойся, – говорит Венсан волнующемуся
Александрову. – Четверть часа – это минимум их опоздания, а максимум – они вовсе не приходят. Пойдем ко
входу с Мясницкой, тут прямо путь от Екатерининского
бульвара.
257
Александр КУПРИН
Александров согласен. Но в эту секунду молчавший до
сих пор военный оркестр Невского полка вдруг начинает
играть бодрый, прелестный, зажигающий марш Шуберта. Зеленые большие ворота широко раскрываются, и в
их свободном просвете вдруг появляются и тотчас же
останавливаются две стройные девичьи фигуры.
– Странно, – говорит Венсан с одобрительной улыбкой, – не то оркестр их ждал, не то они дожидались оркестра.
А Александров, сразу узнавший Зиночку, подумал с
чувством гордости: «Она точно вышла из звуков музыки,
как некогда гомеровская богиня из морской пены», и тут
же сообразил, что это пышное сравнение не для ушей
прелестной девушки.
Юнкера быстро пошли навстречу приехавшим дамам.
Подруга Зиночки Белышевой оказалась стройной, высокой – как раз ростом с Венсана – барышней. Таких
ярко-рыжих, медно-красных волос, как у нее, Александров еще никогда не видывал, как не видывал и такой
ослепительно белой кожи, усеянной веснушками.
А между тем эта девушка была поразительно красива,
и ее высоко поднятая голова придавала ей вид гордый и
самостоятельный.
– Это моя милая подруга Дэлли, – сказала Зиночка. –
Она ирландка и ровно ничего не понимает по-русски, но
по-французски она говорит отлично.
В эту минуту Александров представил Зиночке своего
товарища:
– Венсан, мой лучший друг.
Она светло улыбнулась и сказала:
– Надеюсь, и мне вы будете хорошим другом.
258
НОЧНАЯ ФИАЛКА
Венсан свободно и недурно владел французским языком и потому был очень удобным кавалером для рыжей
мисс Дэлли. Впрочем, и по виду они представляли такую
крупную, ладно подобранную пару, что на них охотно заглядывалась публика катка.
– Ведите меня в ту будку, где можно надеть коньки, –
сказала Зиночка, нежно опуская левую руку на обшлаг
серой шинели Александрова. – Боже, в какую жесткую
шерсть вас одевают. Это верблюжья шерсть?
Теперь Александров мог свободно наглядеться на
свою возлюбленную. Она очень изменилась за время,
протекшее от декабря до марта, но в чем состояла перемена, трудно было угадать. Как будто бы в ней отошел,
выветрился прежний легкий налет невинного и беспечного детства. Как будто про нее уже можно было сказать:
«Да. Она бесспорно красива. Но в ней есть нечто более
ценное, более редкое и упоительное, чем красота. Она
мила. Мила тем необъяснимым, сладостным притяжением, о котором простонародье так чутко говорит: «Не по
хорошу мил, а по милу хорош». И не есть ли эта загадочная, всепобеждающая «милость», видимая глазами, только слабый отголосок, только невинный залог расцветающих прелестей ума, души и тела?»
Александров привел Зиночку в деревянный барак, где
публика вешала свои пальто на крючки, где продавались
бутерброды, чай и ланинские шипучие воды и где давали
коньки напрокат.
У Зиночки и Александрова были коньки собственные.
Александров опустился на одно колено и сказал:
– Будьте, Зинаида Дмитриевна, пожалуйста, со мною
совсем без церемонии. Поставьте вашу ногу на мое коле-
259
Александр КУПРИН
но. Я в один миг надену вам коньки и закреплю их
крепко-накрепко.
– Отчего же? – улыбнулась дружески Зиночка. –
Я вам буду очень благодарна.
Она проворно сняла свою легкую шубку из шеншеля
и повесила ее на крючок. Потом сбросила калоши и поставила ножку на согнутое колено Александрова.
– Вот вам мои коньки. Возьмите. А я немного помогу
вам. – Она ловко склонилась и слегка приподняла суконную юбочку. Перед глазами юнкера на мгновение показалась изящная ножка с высоким подъемом. Это вдруг
умилило Александрова чуть не до слез: «Господи, какая
она прелесть и душенька. И как я люблю ее. Пусть вся ее
жизнь будет радостна и светла».
– Вам ловко? Вам не больно? Вам удобно? – спрашивает он с нежной заботливостью. Но Зиночка чувствует
себя превосходно. Коньки сегодня точно веселят ноги, и
какой день чудесный выдался. Она сходит по ступенькам
на лед, громыхая сталью по дереву и с очаровательной
неуклюжестью поддерживая равновесие. На льду она делает широкий, красивый круг и, остановившись у лестницы, возбужденно кричит Александрову:
– Сходите скорее на лед. Побежим вместе, да живо,
живо.
Александров сбрасывает с себя шинель и шумно сбегает вниз. Они берутся за руки и плывут по длинному
катку, одновременно набирая инерцию короткими и
сильными толчками. Александров с восторгом чувствует
в ней отличную конькобежицу.
– Снимите перчатки, – предлагает она, – теперь не
холодно, а без перчаток удобнее и приятнее.
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]