Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ночная фиалка. Рассказы и повести
.pdf
НОЧНАЯ ФИАЛКА
В первое же воскресенье он к двум часам отправляется в Екатерининский институт. Великолепный огромный
швейцар Порфирий тотчас же с видимым удовольствием
узнает его.
– Добро пожаловать, господин юнкер! Как изволите
поживать? Как драгоценное здоровьице? Чем служу вам?
Александров осторожно закидывает удочку:
– Прошлый раз, Порфирий, угощал ты меня вишневой наливкой. Изумительная была наливка, но только в
долгу – как хочешь – оставаться я не люблю. Вот…
Он протягивает швейцару зеленую трехрублевую бумажку, еще теплую, почти горячую от нервно тискавшей
ее руки.
Левое веко у Порфирия чуть-чуть играет, готовое лукаво подмигнуть.
– Да вы бы попросту, господин юнкер. Сказали бы, в
чем дело-то? А денежки извольте спрятать.
Запинаясь, отворачивая лицо, Александров говорит
малосвязно:
– Тут это… вот… моя двоюродная сестра… Это… барышня Белышева… Зинаида… Письмо от родственников…
– С удовольствием, с великим моим удовольствием-с,
господин юнкер. Передам без малейшего замедления.
Только кому раньше представить: классной даме или самому господину профессору? Как я состою по присяге…
«Черт! Не вышло!» – говорит про себя Александров и
уходит посрамленный. Он сам чувствует, как у него от
стыда колюче покраснело все тело.
Но уже, как маньяк, он не может отвязаться от своей
безумной затеи. Учитель танцев, милейший Петр Алек-
221
Александр КУПРИН
сеевич Ермолов? Но тотчас же в памяти встает величавая
важная фигура, обширный белый вырез черного фрака,
круглые плавные движения, розовое, полное, бритое лицо
в седых, гладко причесанных волосах. Нет, с тремя рублями к нему и обратиться страшно. Говорят, что раньше
юнкера пробовали, и всегда безуспешно.
Но с Ермоловым повсюду на уроки ездит скрипач, худой маленький человечек, с таким ничего не значащим
лицом, что его, наверно, не помнит и собственная жена.
Уждав время, когда, окончив урок, Петр Алексеевич идет
уже по коридору, к выходу на лестницу, а скрипач еще
закутывает черным платком свою дешевую скрипку,
Александров подходит к нему, показывает трехрублевку
и торопливо лепечет:
– Понимаете ли?.. Здесь ничего нет дурного или предосудительного… Тут только одно семейное дело о наследстве. Необходимо уведомить, чтобы не попало в чужие руки… Сделайте великое одолжение.
Но скрипач отмахивается обеими руками вместе с закутанной в черное скрипкой.
– Да упаси меня бог! Да что вы это придумали, господин юнкер? Да ведь меня Петр Алексеевич мигом за это
прогонят. А у меня семья, сам-семь с женою и престарелой родительницей. А дойдет до господина генералгубернатора, так он меня в три счета выселит навсегда из
Москвы. Не-ет, сударь, старая история. Имею честь кланяться. До свиданья-с! – и бежит торопливо следом за
своим патроном.
Но громадная сила – напряженная воля, а сильнее ее
на свете только лишь случай. Как-то вечером, в часы отдыха, юнкера сбились кучкой, человек в десять, между
222
НОЧНАЯ ФИАЛКА
двумя соседними постелями. Левис-оф-Менар рассказывал наизусть содержание какого-то переводного французского романа не то Габорио, не то Понсон дю Террайля. Вяло, без особого внимания подошел туда Александров и стал лениво прислушиваться.
– Тогда-то, – продолжал медленно Левис, – кровожадные преступники и придумали коварный способ
для своей переписки. Они писали друг другу самые
обыкновенные записки о самых невинных семейных
делах, так, что никому не пришло бы никогда в голову
придраться к их содержанию. Но на чистом листке они
передавали свои хищнические планы при помощи пера,
обмакнутого в лимонный сок. Некоторую покоробленность бумаги они сглаживали горячим утюгом, и получателю стоило подержать этот белый лист около огня,
как немедленно и явственно выступали на нем желтые
буквы…
Слова Левиса сразу, точно молния, озарили Александрова.
«Вот что мне нужно! А там, суди меня бог и военная
коллегия!»
В ближайшую субботу он идет в отпуск к замужней
сестре Соне, живущей за Москвой-рекой, в Мамонтовском подворье. В пустой аптекарский пузырек выжимает он сок от целого лимона и новым пером номер 86 пишет довольно скромное послание, за которым, однако,
кажется юнкеру, нельзя не прочитать пламенной и преданной любви:
«Знаю, что делаю дурно, решаясь писать Вам
без позволения, но у меня нет иного средства выразить глубокую мою благодарность судьбе за
223
Александр КУПРИН
то, что она дала мне невыразимое счастье познакомиться с Вами на прекрасном балу Екатерининского института. Я не могу, я не сумею, я
не осмелюсь говорить Вам о том божественном
впечатлении, которое Вы на меня произвели, и
даже на попытки сделать это я смотрю как на
кощунство. Но позвольте смиренно просить Вас,
чтобы с того радостного вечера и до конца моих
дней Вы считали меня самым покорным слугой
Вашим, готовым для Вас сделать все, что только возможно человеку, для которого единственная мечта – хоть случайно, хоть на мгновение
снова увидеть Ваше никогда не забываемое лицо.
Алексей Александров,
юнкер 4-й роты 3-го Александровского
военного училища на Знаменке».
Когда буквы просохли, он осторожно разглаживает
листик Сониным утюгом. Но этого еще мало. Надо теперь обыкновенными чернилами, на переднем листе написать такие слова, которые, во-первых, были бы совсем
невинными и неинтересными для чужих контрольных
глаз, а во-вторых, дали бы Зиночке понять о том, что надо
подогреть вторую страницу.
Очень быстро приходит в голову Александрову (немножко поэту) мысль о системе акростиха. Но удается
ему написать такое сложное письмо только после многих часов упорного труда, изорвав сначала в мелкие клочки чуть ли не десть почтовой бумаги. Вот это письмо, в
котором начальные буквы каждой строки Александров
выделял чуть заметным нажимом пера.
224
НОЧНАЯ ФИАЛКА
«Дорогая Зизи,
П омнишь ли ты, как твоя старая тетя
О ля тебя так называла? Прошло два го д а, что от тебя нет никаких пис е м. Я думаю, что ты теперь вы р осла совсем большая. Дай тебе бо ж е всего лучшего, светлого
и , главное, здоровья. С первой поч т ой шлю тебе перчатки из козь е й шерсти и платок оре н бургский. Какая радость нам,
а нгел мой, если летом приедешь в
О зерище. Уж так я буду обере г ать тебя, что пушинки не дам сесть.
Н яня тебе шлет пренизкие поклоны.
Е е зимой все ревматизмы мучили.
Миша в реальном училище,
Учится хорошо. Увлекается
Акростихами . Целую тебя
Крепко. Вашим пишу отдельно.
Твоя любящая
Тетя Оля».
На конверт прилепляется не городская, а (какая тонкая хитрость) загородная марка. С бьющимся сердцем
опускает его Александров в почтовый ящик. «Корабли
сожжены», – пышно, но робко думает он.
На другой день ранним утром, в воскресенье, профессор Дмитрий Петрович Белышев пьет чай вместе со своей любимицей Зиночкой. Домашние еще не вставали.
Эти воскресные утренние чаи вдвоем составляют малень-
225
Александр КУПРИН
кую веселую радость для обоих: и для знаменитого профессора, и для семнадцатилетней девушки. Он сам приготовляет чай с некоторой серьезной торжественностью.
Сначала в сухой горячий чайник он всыпает малую пригоршеньку чая, обливает его слегка крутым кипятком и
сейчас же сливает воду в чашку.
– Это для того, – говорит он серьезно, – что необходимо сначала очистить зелье, ибо собирали его и приготовляли язычники-китайцы, и от их рук чай поганый.
В этом, по крайней мере, уверено все Замоскворечье. –
Затем он опять наливает кипяток, но совсем немного, закутывает чайник толстой суконной покрышкой в виде
петуха, для того чтобы настоялся лучше, и спустя несколько минут наливает его уже дополна. Эта церемония всегда смешит Зиночку.
Затем Дмитрий Петрович своими большими добрыми руками, которыми он с помощью скальпеля разделяет тончайшие волокна растений, режет пополам дужку
филипповского калача и намазывает его маслом. Отец и
дочка просто влюблены друг в друга.
В дверь стучат.
– Войдите!
Входит Порфирий в утренней тужурке.
– Почта-с.
Профессор не спеша разбирает корреспонденцию.
– А это тебе, Зиночка, – говорит он и осторожно перебрасывает письмо через стол.
Зина вскрывает конверт и долго старается понять
хоть что-нибудь в этом письме. Шутка? Мистификация?
Или, может быть, кто-нибудь перепутал письма и кон-
226
НОЧНАЯ ФИАЛКА
верты? – Папочка! Я ничего не понимаю, – говорит она
и протягивает письмо отцу.
Профессор несколько минут изучает письмо, и чем
дальше, тем больше расплывается на его умном лице веселая улыбка.
– Тетя Оля? – восклицает он. – Да как же ты ее не
помнишь? Вспомни, пожалуйста. Такая высокая, стройная. У нее еще были заметные усики. И танцевать она
очень любила. Возьми, возьми, почитай повнимательней.
Через неделю, после молитвы и переклички командир
четвертой роты Фофанов, он же Дрозд, проходит вдоль
строя, передавая юнкерам письма, полученные на их
имя. Передает он также довольно увесистый твердый
конверт Александрову. На конверте написано: «Со вложением фотографической карточки».
– Э-э, не покажешь мне?
– Так точно, господин капитан.
Юнкер торопливо разрывает оболочку. Это прелестное личико Зиночки и под ним краткая надпись: «Зинаида Белышева».
– Э-э… Очень хороша, – говорит Дрозд. – Ну, что?
Теперь жалеешь, что поехал на бал?
– Никак нет…
Глава XXIV
Дружки
Кончился студеный январь, прошел густоснежный
февраль, наворотивший круглые белые сугробы на все
московские улицы. Медленно тянется март, и уже висят
по утрам на карнизах, на желобах и на железных картузах зданий остроконечные сосульки, сверкающие на
солнце, как стразы горного хрусталя, радужными огоньками.
По улицам «ледяные» мужики развозят с Москвыреки по домам, на санях, правильно вырубленные плиты
льда полуаршинной толщины. Еще холодно, но откуда-то
издалека-издалека в воздухе порою попахивает Масленицей.
У юнкеров старшего курса шла отчаянная зубрежка.
Пройдут всего два месяца, и после храмового праздника
училища, после дня святых великомучеников Георгия и
царицы Александры, их же память празднуется двадцать
третьего апреля, начнутся тяжелые страшные экзамены,
которые решат будущую судьбу каждого «обер-офицера».
В конце лета, перед производством в первый офицерский
чин, будут посланы в училище списки двухсот с лишком
вакансий, имеющихся в различных полках, и право последовательного выбора будет зависеть от величины среднего балла по всем предметам, пройденным в течение
всех двух курсов. Конечно, лучшим ученикам – фельдфебелям и портупей-юнкерам – предстоят выборы самых
шикарных, видных и удобных полков. Во-первых, лейбгвардия в Петербурге. Но там дорого служить, нужна хорошая поддержка из дома, на подпоручичье жалованье –
228
НОЧНАЯ ФИАЛКА
сорок три рубля двадцать семь с половиной копейки в
месяц – совсем невозможно прожить. Потом – суконная гвардия в царстве Польском. Очень хорошая форма,
но тоже немного дороговато. Затем – артиллерия. Дальше следуют стоянки в столицах или больших губернских
городах, преимущественно в гренадерских частях. Дальше лестница выборов быстро сбегала вниз, спускаясь до
каких-то ни разу не упоминавшихся на уроках географии городишек и гарнизонных баталионов, заброшенных в глубины провинции.
Александров учился всегда с серединными успехами.
Недалекое производство представлялось его воображению каким-то диковинным белым чудом, не имеющим
ни формы, ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Одной его заботой было окончить с круглым девятью, что давало права
первого разряда и старшинство в чине. О последнем преимуществе Александров ровно ничего не понимал, и воспользоваться им ему ни разу в военной жизни так и не
пришлось.
Однако всеобщая зубрежка захватила и его. Но всетаки работал он без особенного старания, рассеянно и
небрежно. И причиной этой нерадивой работы была,
сама того не зная, милая, прекрасная, прелестная Зиночка Белышева. Вот уже около трех месяцев, почти четверть
года, прошло с того дня, когда она прислала ему свой портрет, и больше от нее – ни звука, ни послушания, как говорила когда-то нянька Дарья Фоминишна. А написать
ей вторично шифрованное письмо он боялся и стыдился.
Много, много раз, таясь от товарищей и особенно от
соседей по кровати, становился Александров на колени у
своего деревянного шкафчика, осторожно доставал из
229
Александр КУПРИН
него дорогую фотографию, освобождал ее от тонкого
футляра и папиросной бумаги и, оставаясь в такой неудобной позе, подолгу любовался волшебно милым лицом.
Нет, она не красавица, подобная тем блестящим, роскошным женщинам, изображения которых Александров видел на олеографиях Маковского в приложениях к
«Ниве» и на картинках в киосках Аванцо и Дациаро на
Кузнецком мосту. Но почему каждый раз, когда Александров подолгу глядел на ее портрет, то дыхание его становилось томным, сохли губы и голова слегка кружилась
сладко-сладко? Какая тайна обаяния скрывалась в этих
тихих глазах под длинными, чуть выгнутыми вверх ресницами, в едва заметном игривом наклоне головы, в губах, так мило сложившихся не то для улыбки, не то для
поцелуя?
Рассматривая напряженно фотографию, Александров
все ближе и ближе подносил ее к глазам, и по мере этого
все увеличивалось изображение, становясь как бы более
выпуклым и точно оживая, точно теплея.
Когда же, наконец, его губы и нос почти прикасались
к Зининому лицу, выросшему теперь до натуральной величины, то, испытывая сладостный туман во всем теле,
Александров жадно хотел поцеловать Зинины губы и не
решался, усилием воли не позволял себе.
– Так нельзя делать, – уговаривал он самого себя. –
Это – стыдно, это тайное воровство и злой самообман.
Так мужчине не надлежит поступать. Ведь она же не может тебе ответить!
И со вздохом усталости прятал карточку в шкаф.
Об этих своих странных мучениях он никому не признавался. Только раз – Венсану. И тот сказал, махнув рукой:
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]