Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ночная фиалка. Рассказы и повести
.pdf
НОЧНАЯ ФИАЛКА
пость… Ни раздражения, ни упрека нет у него в душе
против Зиночки. Распускалось, расцветало какое-то легкое, чудесное, сверкающее счастье и вдруг померкло, исчезло. Весь мир теперь для юнкера вдруг окрасился желтым тоном, тусклым и скучным, точно он надел желтые
очки.
Звуки резвой музыки кажутся унылыми. Печально
колеблются огни оплывших огарков в люстрах и шандалах, лица, которые он видит, – все стали некрасивы, несимметричны и бледны.
Тоска!
Он вышел из зала и спустился по лестнице в швейцарскую. Великолепный пурпурно-золотой Порфирий принял его как радушный хозяин.
– Во вторую дверцу-с и направо, – показал он рукой. – Не нужно? Тогда не угодно ли будет вам, господин
юнкер, освежиться холодной водицей? Одеколон есть,
брокаровский. Ах, вам покурить, господин юнкер? Замаялись, танцевавши?
– Нет… так как-то…
Хотелось было юнкеру сказать: «Мне бы стакан водки!» Читал он много русских романов, и в них очень часто отвергнутый герой нарезывался с горя водкою до потери сознания. Но большое усатое лицо швейцара было
так просто, так весело и добродушно, что он почувствовал стыд за свою случайную дурацкую мысль.
Но Порфирий, точно каким-то волшебным чутьем
угадав и эту мысль и настроение юнкера, вдруг сказал:
– А что я позволю себе предложить вам, господин юнкер? Я от роду человек не питущий, и вся наша фамилия
люди трезвые. Но есть у меня вишневая наливочка, знат-
211
Александр КУПРИН
ная. Спирту в ней нет ни капельки, сахар да сок вишневый, да я бы вам и не осмелился… а только очень уже
сладко и от нервов может помогать. Жена моя всегда ее
употребляет рюмочку, если в расстройстве. Я сейчас, мигом.
– Да не надо, Порфирий. Спасибо тебе. Не стоит.
– Я сейчас…
Он скрылся в своей швейцарской норке, позвонил
слегка посудой и вышел с рюмкой на подносе. Это была
старинная граненая рюмка красного богемского, или,
как говорят в Москве, «бемскаго» хрусталя, с гравированными гранями. Густая темная жидкость колыхалась в
ней, отсвечивая зеленым блеском.
– Кушайте на доброе здоровье, батюшка, – ласково
промолвил Порфирий. – Так-то вот оно и хорошо будет.
Не повторите ли?
– Нет, что ты, Порфирий. Превосходная наливка, –
говорил юнкер, вытирая губы платком. – Очень тебе благодарен.
– Э, нет, нет, этого уж, пожалуйста, не надо, – заторопился Порфирий, заметив, что юнкер опускает руку в
карман за деньгами. – Это я за честь считаю угостить
александровского юнкера, а не так, чтобы с корыстью.
Наливка – и правда – была совсем не приправлена
спиртом, но от сахара и ягод в ней, должно быть, произошло свое винное брожение. У юнкера слегка, но приятно
захватило дыхание и защипало гланды.
И не так наливка, как милое, сердечное, совсем московское обращение Порфирия и его славное, доброе
лицо сделало то, что желтый скучный газ, только что облекавший все мироздание, начал понемногу свертывать-
212
НОЧНАЯ ФИАЛКА
ся, таять, исчезать. И, должно быть, огорчение Александрова было не из тех, от которых люди запивают, сходят
с ума или стреляются. Об этом минутном горе Александров вспомнит когда-нибудь с нежной признательностью, обвеянной поэзией. До зловещих часов настоящего,
лютого, проклятого отчаяния лежат впереди еще многие
добрые годы.
Проходя верхним рекреационным коридором, Александров заметил, что одна из дверей, с матовым стеклом
и номером класса, полуоткрыта и за нею слышится
какая-то веселая возня, шепот, легкие, звонкие восклицания, восторженный писк, радостный смех. Оркестр в
большом зале играет в это время польку. Внимательное,
розовое, плутовское детское личико выглядывает зорко
из двери в коридор.
– Вам можно, – говорит девочка лет двенадцатитринадцати в зеленом платьице. – Только, чур, никому
не говорите.
Александров открывает дверь.
Здесь в небольшом пространстве классной комнаты,
из которой вынесены парты, усердно танцуют дружка с
дружкой под звуки «взрослой» музыки десятка два самых младших воспитанниц, в зеленых юбочках, совсем
еще детей, «малявок», как их свысока называют старшие.
Но у них настоящее буйное, легкокрылое веселье, которого, пожалуй, нет и в чинном двухсветном зале. И так
милы все они, полудетски наивно длинноруки, длинноноги и трогательно неуклюжи!.. Александров с улыбкой
вспоминает словцо своего веселого дяди Кости об этом
возрасте: «Щенок о пяти ног».
213
Александр КУПРИН
Александров оживляется. Отличная, проказливая
мысль приходит ему в голову. Он подходит к первой от
входа девочке, у которой волосы, туго перетянутые снизу
ленточкой, торчат вверх, точно хохол у какой-то редкостной птицы, делает ей глубочайший церемонный поклон
и просит витиевато:
– Мадемуазель, не угодно ли будет вам сделать мне величайшую честь и отменное удовольствие протанцевать
со мною, вашим покорным слугою, один тур польки?
Девочка робко, неловко, вся покраснев, кладет ему худенькую, тоненькую прелестную ручонку не на плечо, до
которого ей не достать, а на рукав. Остальные от неожиданности и изумления перестали танцевать и, точно самим себе не веря, молча смотрят на юнкера, широко раскрыв глаза и рты.
Протанцевав со своею дамой, он с такой же утонченной вычурностью приглашает другую, потом третью, четвертую, пятую, всех подряд. Ну, что за прелесть эти крошечные девчонки! Александров ясно слышит, что у каждой из них волосы пахнут одной и той же помадой
«Резеда», должно быть, купленной самой отчаянной контрабандой. Да и сам этот сказочный балок под сурдинку
не был ли браконьерством?
И как аккуратно, как ревностно они делают танцевальные па своими маленькими ножками, высоко поднятыми на цыпочки. От старательности, точно на строгом экзамене, они прикусывают нижнюю губку, подпирают изнутри щеку языком и даже высовывают язычок
между зубами.
Когда же Александров подходит к очередной даме, то
другие тесно его облепляют:
214
НОЧНАЯ ФИАЛКА
– Пожалуйста, и со мною тоже.
– И со мной, и со мной, и со мной.
– Милый юнкер, а когда же со мной?
И, наконец, тоненький комариный голосок, в кото-
ром дрожит обида:
– Да-а! Со всеми танцуют, а со мной не танцуют.
Александров справедлив. Он сам понимает. Какая редкая радость и какая гордость для девчонок танцевать с настоящим взрослым кавалером, да притом еще с юнкером
Александровского училища, самого блестящего и любимого в Москве. Он ни одну не оставит без тура польки.
Но он не успевает. На двух воспитанниц не хватает
польки, потому что оркестр перестает играть. Увидев две
миленькие, готовые заплакать мордочки, с уже вытянутыми в трубочку губами, Александров быстро находится:
– Медам. Это ничего не значит. Мы сами себе музыка.
И, подхватив очередную девочку, уже почти пустившую слезу, он бурно начинает польку, громко подыгрывая голосом: «Тра, ля, ля, ля – тра, ля, ля».
Остальные с увлечением следуют за ним, отбивая такт
ладошками, и в общем получается замечательный оркестр.
Дотанцевав, он откланивается и хочет уйти. Но маленькие цепкие лапочки хватают его за мундир.
– Не уходите, юнкер, душка, милочка, не уходите от нас.
Он обещает забежать к ним во время следующего
танца и с трудом освобождается.
Только что входит Александров в большой зал, подымаясь по ступенькам галереи, как распорядитель торжественно объявляет:
– Последний танец! Вальс!
215
Александр КУПРИН
Через всю залу, по диагонали, Александров сразу находит глазами Зиночку. Она сидит на том же месте, где и
раньше, и быстрыми движениями веера обмахивает
лицо. Она тревожно и пристально обегает взором всю
залу, очевидно, кого-то разыскивая в ней. Но вот ее глаза
встречаются с глазами Александрова, и он видит, как радость заливает ее лицо. Нет. Она не улыбается, но юнкеру
показалось, что весь воздух вокруг нее посветлел и заблестел смехом, точно сияние окружило ее красивую голову.
Ее глаза звали его.
Он видел, подходя к ней, как она от нетерпения встала и резким движением сложила веер, а когда он был в
двух шагах от нее и только собирался поклониться, она
уже приподымала машинально, сама этого не замечая,
левую руку, чтобы опустить ее на его плечо.
– Что же вы совсем убежали от меня? Как вам не
стыдно? – сказала она, и эти простые, ничего не значащие слова вдруг теплым бархатом задрожали в груди
Александрова.
– Я… я… собственно… – начал было он.
Но она перебила его:
– Да, вы, вы, вы. Не нужно ни о чем говорить. Теперь
будем только танцевать вальс. Раз-два-три, – подсчитывала она под темп музыки, и они закружились опять в
блаженном воздушном потоке.
И тут Зиночка, щекоча невольно его висок своими
тонкими волосами, дыша на него порою своим чистым,
свежим дыханием, в двух словах развеяла причину их
странной молчаливой ссоры издали.
На балах начальство строго следило, чтобы воспитанницы не танцевали с одним и тем же кавалером несколь-
216
НОЧНАЯ ФИАЛКА
ко раз подряд. Это уж было бы похоже на предпочтение,
на какое-то избранничество, наконец просто на кидающееся в глаза взаимное ухаживание. Синяя дама с рыбьей головой сделала Зиночке замечание, что она слишком много уделяет внимания юнкеру Александрову, что
это слишком кидается в глаза и, наконец, становится совсем неприличным.
– Во время третьей кадрили она так и пронизывала
меня глазищами, и теперь вы понимаете, что я чувствовала себя как связанная.
– Она и на меня так же глядела, – сказал Александров. – Мне даже пришло в голову, что если бы между
мной и ею был стеклянный экран, то ее взгляд сделал бы
в стекле круглую дырочку, как делает пуля. Ах, зачем же
вы мне сразу не сказали?
– У нас уж такая этика. Мы можем наших классных
дам всячески изводить, но жаловаться посторонним –
это не принято. Но теперь мне все равно. J’ai jete le bonnet
1
par dessus les moulins
– А папа?
– Папа будет от души смеяться. Ах, папочка мой такая прелесть, такой душенька. Но довольно об этом. Вы
больше не дуетесь, и я очень рада. Еще один тур. Вы не
устали?
. Завтра она пожалуется папе.
1
Я пустилась во все тяжкие (фр.)
Глава XXIII
Письмо любовное
Кончились зимние каникулы. Тяжеловато после двух
недель почти безграничной свободы втягиваться снова в
суровую воинскую дисциплину, в лекции и репетиции, в
строевую муштру, в раннее вставание по утрам, в ночные
бессонные дежурства, в скучную повторяемость дней, дел
и мыслей.
Есть у юнкеров в распорядке дня лишь два послеобеденных часа (от четырех до шести) полного отдыха, когда
можно петь, болтать, читать посторонние книги и даже
прилечь на кровати, расстегнув верхний крючок куртки.
От шести до восьми снова зубрежка или черчение под
надзором курсовых офицеров.
Александров подсел на кровать к Жданову; так они
каждый день ходят друг к другу в гости. Крикнули ротного служителя и послали его в булочную Савостьянова, что
наискось от училища через Арбатскую площадь, за пирожными – пара пятачок. Жданов, как более солидный
и крепкий, заказал себе два яблочных и два тирольских;
более легковесный Александров – две трубочки с кремом и два миндальных. Поедая пирожные, как-то говорится слаще, занятнее. Самая любимая, никогда не иссякающая тема их разговора, это, конечно, – прошлый недавний бал в Екатерининском институте, со множеством
милых маленьких воспоминаний. Вспоминают они, как
все девицы, окружив тесным прекрасным роем графа
Олсуфьева, упрашивали его не уезжать так скоро, пробыть еще полчасика на балу, и как он, мелко топчась на
218
НОЧНАЯ ФИАЛКА
своих согнутых подагрой ногах, точно приплясывая, говорил:
– Не могу, мои красавицы. Сказано в премудростях
царя Соломона: время строить и время разрушать, время
старому гусару Олсуфьеву танцевать на балу и время
ехать домой спатиньки.
– Прелесть граф Олсуфьев? А? – говорит Александров.
– Правда. Молодчина, – соглашается Жданов. – И какой шикарный был ужин, какая осетрина, какой ростбиф!
Но Александрову ближе и милее другие воспоминания. Как ласково и просто сказала княгиня-директриса:
«Mesdames, просите ваших кавалеров к ужину». Вот это
так настоящая аристократка! Хочется юнкеру сказать и
еще кое о чем, более нежном, более интимном; ведь на
то и дружба, чтобы поверять друг другу сердечные секреты. Переход из зала в столовую шел по довольно узкому
коридору. Было тесно, подвигались с трудом. Плечи Зиночки и Александрова часто соприкасались. Кисть ее
руки легко лежала на рукаве Александрова. И вот вдруг
на бесконечно краткое время Зиночка сжала руку юнкера и прильнула к нему упругим сквозь одежду телом. Конечно, это вышло случайно, от толкотни, но, кто знает,
может быть, здесь была и крошечная, микроскопическая
доля умысла? Нет, Жданову он об этом не скажет ни слова. Пусть их связывает восьмилетняя корпусная дружба
(оба оставались на второй год, хотя и в разных классах),
но Жданов весь какой-то земной, деревянный, грубоватый, много ест, много пьет, терпеть не может описаний
природы, смеется над стихами, любит рассказывать по-
219
Александр КУПРИН
хабные анекдоты. Родом он донской казак из Тульской
губернии. Он не поймет.
Возвращаются они памятью и к последней минуте, к
отъезду из института. Когда спускались юнкера по широкой, растреллиевской лестнице в прихожую, все воспитанницы облепили верхние перила, свешивая вниз русые, золотые, каштановые, рыжие, соломенные, черные головки.
– Благодарим вас! Спасибо, милые юнкера, – кричали
они уходящим, – не забывайте нас! приезжайте опять к
нам на бал! До свиданья! До свиданья!
И тут Александров вдруг ясно вспомнил, как, низко
перегнувшись через перила, Зиночка махала прозрачным
кружевным платком, как ее смеющиеся глаза встретились с его глазами и как он ясно расслышал снизу ее
громкое:
– Пишите! пишите!
С этого момента, по мере того как уходит в глубь прошлого волшебный бал, но все ближе, нежнее и прекраснее рисуется в воображении очаровательный образ Зиночки и все тревожнее становятся ночи Александрова, –
им все настойчивее овладевает мысль написать Зиночке
Белышевой письмо. Конечно, оно будет написано вежливо и почтительно, без всякого, самого малейшего намека
на любовное чувство, но уже одно то будет бесконечно
радостно, если она прочитает его, прикоснется к нему
своими невинными пальцами. Александров пишет письмо за письмом на самой лучшей бумаге, самым лучшим
старательным почерком и затем аккуратно складывает
их в шестьдесят четвертую долю. Само собой разумеется,
что письмо пойдет не по почте, а каким-нибудь обходным таинственным путем.
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]