Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ночная фиалка. Рассказы и повести
.pdf
НОЧНАЯ ФИАЛКА
вестным, вероятно, он сам сначала опешил от своей бессознательно вырвавшейся дерзости, а потому ему стало
неловко и как-то стыдно сознаться, тем более что об этом
никто уже больше не спрашивал. Спроси Паша сразу на
месте – кто осмелился возразить ему из строя, виновник
немедленно назвал бы свою фамилию: таков был строгий
устный адат училища.
Не важно, какому бы тягчайшему наказанию подверг
Берди-Паша дерзилу. Гораздо опаснее было бы, если бы
весь батальон, раздраженный Пашой до крайности и от
души сочувствовавший смельчаку, вступился в его защиту. Вот тут как раз и висели на волоске события, которые
грозили бы многим юнкерам потерею карьеры за несколько дней до выпуска, а славному дорогому училищу
темным пятном.
Вовсе не от такта, или политики, или жалости ограничился Паша длинным маршем, в котором невольно приняли участие ротные командиры и курсовые офицеры.
Нет, Берди-Паша поступил так, влекомый природной
глупостью и ослепившим его гневом. Но четырех концов
ему все-таки не удалось сделать. В конце третьего у
штабс-капитана Белова, курсового офицера четвертой
роты, от жары и усталости хлынула кровь из носа в таком
обилии, что ученье пришлось прекратить. Батальон повели обратно, в лагери. У Берди-Паши, еще не перестававшего шпорить Кабардинку, был вид тигра, у которого изо
рта насильно вырвали добычу.
Глава XXX
Производство
Упорствуют, не идут, нарочно не хотят идти из Петербурга волшебные бумаги, имеющие магическое свойство одним своим появлением мгновенно превратить
сотни исхудалых, загоревших дочерна, изнывших от ожидания юношей в блистательных молодых офицеров, в
стройных вояк, в храбрых защитников отечества, в кумиров барышень и в украшение армии.
Но Петербург все безмолвствует. Доходят до лагерей
смутные слухи, что по каким-то очень важным государственным делам император задержался за границей и
производства можно ожидать только в середине второй
половины июля месяца.
Училищных офицеров тоже беспокоит и волнует это
замедление. После производства в офицеры бывшие ученики и прямые подчиненные становятся отрезанным
ломтем, больше о них нет ни забот, ни хлопот, ни ответственности, ни даже воспоминаний.
Будущие второкурсники (господа обер-офицеры)
обыкновенно дня за три до производства отпускаются в
отпуск до начала августа, когда они в один и тот же день
и час должны будут прибыть в училищную приемную и,
лихо откозыряв дежурному офицеру, громко отрапортовать ему:
– Ваше благородие, является из отпуска юнкер второго курса, такой-то роты и фамилия.
Но от дня производства до явки отпускных у начальства остается почти месяц свободного от занятий време-
312
НОЧНАЯ ФИАЛКА
ни, которым каждый пользуется по средствам и воображению.
Потому-то весь состав училища становится в эти дни
напряженного ожидания нетерпеливее и распущеннее,
чем обыкновенно. Занятий почти нет. Ружья на неделю
отобраны от юнкеров и отправлены в оружейную мастерскую училища. Там старые, постоянные мастера уже
успели на глаз, на ощупь и через специальное маленькое
зеркальце осмотреть все раковинки, ржавчинки и царапинки и другие повреждения, которые принесли ружьям
плохая чистка и небрежное обращение. Старшему курсу
уже был прислан отчет о том, какая сумма будет вычтена
при производстве с каждого юнкера за порчу казенных
вещей (Александрову насчитали ужасно много: тринадцать рублей сорок восемь копеек), второй курс заплатит
свою пеню в будущем году.
Занимаются подзубриванием уставов, перечислением
лиц императорской фамилии, караулом при знамени и
перед пороховым погребом, немного гимнастикой, немного маршировкой.
Юнкеров, взявших вакансии в артиллерию, училищный берейтор Плакса каждый день тренирует в верховой езде. Больше всего увлекаются купаньем – погода
стоит пламенная.
Даже травля надоела. Попробовал Александров однажды вечером запустить последнюю оставшуюся у него
ракету – как раз она и вылетела шикарно и разорвалась
эффектно. Но никто не послал ей вслед острого словца,
только на взрыв какой-то юнкер ответил: «Пуп» – и так
уныло у него вышло, как будто он собирался крикнуть:
«А производства-то все нет…»
313
Александр КУПРИН
Третья рота устроила перед своими бараками пышное представление под заглавием «Высокое награждение
султаном ниневийским храброго джигита и абрека
Берди-Пашу». Постановка была очень недурна, принимая во внимание, что декорации и костюмы были сделаны из простынь, подушек, шинелей, цветной бумаги и
древесных веток. Юнкер Павлов, изображавший Пашу,
обмотал лоб громаднейшим тюрбаном, посол султана
был в белом остроконечном картонном колпаке, усеянном звездами. Собственная музыка сыграла при входе
посла ниневийского марш; инструментами музыкантам
служили: головные гребешки, бумажные трубы, самодельные барабаны и свой собственный свист.
Сцена роскошно освещалась четырьмя стеариновыми
свечами. Посол низко поклонился Берди-Паше, а БердиПаша послу. Затем посол приказал своей свите: «Приведите присланных одалисок».
Свита ушла и через минуту вернулась назад, поддерживая с нежностью двух смазливых юнкеров, одетых в
роскошные женские одежды из простынь.
– О прелестные одалиски, упоите зрение знаменитого воина Берди-Паши вашими грациозными танцами.
Оркестр грянул «Турецкий патруль», и под него одалиски протанцевали изумительный танец, виляя бедрами
и боками, вращая животами, оглядывая публику сладострастными восточными взорами.
– Теперь довольно, – сказал посол и поклонился
Паше. Паша сделал то же самое. – О великий батырь
Буздыхан и Кисмет, – сказал посол, – мой владыко, сын
солнца, брат луны, повелитель царей, жалует тебе орден
великого Клизапомпа и дает тебе новый важный титул.
Отныне ты будешь называться не просто Берди-Паша, а
314
НОЧНАЯ ФИАЛКА
торжественно: Халда, Балда, Берди-Паша. И знай, что четырехстворчатое имя считается самым высшим титулом
в Ниневии. В знак же твоего величия дарую тебе два драгоценных камня: желчный и мочевой.
Новоиспеченный Халда, Балда, Берди-Паша глубоко
поклонился послу, посол сделал то же и потом сказал:
– Мой повелитель дарит тебе этих прекрасных нине-
виатинок.
– Ни, ни! – закачал Паша головою. – Что я с ними
буду делать? мне они незачем. А вот место евнуха в султановом гареме, да еще с порядочным жалованием, от этого я бы не отказался… – Будь им с нынешнего числа, –
сказал посол. – Я вовсе не посол, а сам султан. Ты нравишься мне, Берди. Идем-ка вместе в трактир. Пьеса
окончена. Что? Хорошо я играл, господа почтенные зрители?
Эта пьеса-церемония была придумана за час до представления и, по совести, никуда не годилась. Она не имела никакого успеха. К тому же у юнкеров еще не вышло
из памяти недавнее тяжелое столкновение с Артабалевским, где обе стороны были не правы. Юнкерская даже
больше.
Но зато первая рота, государева, в скором времени ответила третьей – знаменной, поистине великолепным
зрелищем, которое называлось «Похороны штыка» и, кажется, было наследственным, преемственным. «Жеребцы» не пожалели ни времени, ни хлопот и набрали, бывая по воскресеньям в отпуску, множество бутафорского
материала.
Начали они, когда слегка потемнело. Для начала была
пущена ракета. Куда до нее было кривым, маленьким и
непослушным ракетишкам Александрова – эта работала
315
Александр КУПРИН
и шипела, как паровоз, уходя вверх, не на жалкие какиенибудь сто, двести сажен, а на целых две версты, лопнувши так, что показалось, земля вздрогнула и рассыпала вокруг себя массу разноцветных шаров, которые долго плавали, погасая в густо-голубом, почти лиловом небе. По
этому знаку вышло шествие.
Впереди шли скрипка, окарина и низкая гитара. Они
довольно ладно играли похоронный марш Шопена. За
музыкой шел важными и медленными шагами печальный тамбур, держа в руках высокую палку с траурными
лентами.
Затем шествовал гроб такой величины, что в нем свободно умещался берданочный штык, размером не более
полуаршина. Гроб был покрыт чем-то похожим на парчу и
завален весь через верх грудою полевых цветов. Он стоял на
крошечных носилках, четыре угла которых поддерживали
четыре траурных кавалера, освещаемые с обеих сторон
смоляными факелами. Дальше медленно и почтительно
двигались провожающие. Шествие началось у купального
водоема, а окончилось за первым флангом расположения
первой роты. Там гробик был опущен в приготовленную
для него яму и засыпан землей. Каждый юнкер бросил горсточку. Потом могильный холмик был осыпан цветами, водружена была дощечка со скромной надписью:
ШТЫК
1889.
И вся церемония окончилась в той же строгой серьезности, как и началась.
– Желающие могут произнести речи, – предложил
высокий юнкер первой роты, лицо которого нельзя было
316
НОЧНАЯ ФИАЛКА
разглядеть из-за спустившихся сумерек. Кто-то приблизился к могиле и стал говорить:
– Прощай, штык. Два года носили мы тебя на левом
бедре. Спрашивается: зачем? Как символ воинского звания? Но вид у тебя был совсем не воинственный, а скорее
жалкий. Воткнутый в свое кожаное узкое влагалище, ты
походил на длинную болтающуюся селедку. Для возможной обороны? Но ты только тогда и силен, когда подкреплен огромным весом ружья. Для украшения? Но без
тебя воинский чин только выигрывал в красоте. У нас
были в обмундировании золотые орлы на барашковых
шапках, пылающие бомбы на медных застежках поясов,
золотые галуны и прекрасный наш вензель. Куда же ты
сунулся, о несчастный, в какое благородное общество?
Я помню наш прежний тяжеловесный тесак, с которым
наши славные предки делали такие могучие атаки и который был отнят у нас за чужую проказу. Он величествен и
грозен, как настоящее оружие войны. И он был универсален: в случае надобности на войне им можно было нарубить дров, наколоть лучин, расколотить лед, вырыть окоп
и так далее… Прощай же, штык. Ржавей и разрушайся в
земле. Мы не помним на тебя зла. Это не ты пришел непрошеный в наше общество. Нет. Тебя нам навязали насильно, и в конце концов в моей краткой речи я нарушил
старый обычай: «О мертвых либо хорошо, либо ничего».
Поэтому, воздавая тебе справедливость, скажу почтительно, что в минувшую войну с турками ты немало продырявил и пропорол вражеских животов. Прощай же, наш невольный боевой товарищ. Через день, два тебя заменит
нам благородная, быстрая, страшная шашка, благородная
дочь знаменитой исторической сабли. Аминь.
317
Александр КУПРИН
– Аминь, – повторяют участники похорон. Печаль-
ный обряд окончен, и все расходятся по своим баракам.
Теплая ночь, и на небе пропасть больших шевелящих-
ся звезд…
Но наступает время, когда и травля начальства и спектакли на открытом воздухе теряют всякий интерес и
привлекательность. Первый курс уже отправляется в отпуск. Юнкера старшего курса, которым осталось день,
два или три до производства, крепко жмут руки своим
младшим товарищам, бывшим фараонам, и горячо поздравляют их со вступлением в училищное звание господ
обер-офицеров.
– Блюдите внутреннюю дисциплину, – говорят они
уходящим младшим товарищам. – Не распускайте фараонов, глядите на них свысока, следите за их молодцеватым видом и за благородством души, остерегайтесь позволять им хоть тень фамильярности, жучьте их, подтягивайте, ставьте на место, окрикивайте, когда надо. Но
завещаем вам: берегитесь цукать их нелепой гоньбой и
глупыми, оскорбительными приставаниями. Помните,
что Александровское военное училище есть первейшее
изо всех российских училищ и в нем дисциплина живет
не за страх, а за совесть и за добровольное взаимное доверие. Прощайте, друзья, прощайте, и дай бог нам встретиться соратниками на поле брани.
А другие говорили уходящим:
– Никогда и никому не позволяйте унижать звание
пехотинца и гордитесь им. Пехота – самый универсальный род оружия. Она передвигается подобно кавалерии,
стреляет подобно артиллерии, роет окопы подобно инженерным войскам и, подобно им, строит мосты и пон-
318
НОЧНАЯ ФИАЛКА
тоны, и решает участь боя главным образом мужество и
стойкость пехоты. Прощайте!
Господа обер-офицеры ушли, и как раз на другой день
рано утром прибыл из Москвы в хамовнические лагери в
полном составе чудесный оркестр училища.
– Это – подарок начальника училища, – объяснил
Дрозд, – лето было уж очень жаркое и лагери тяжелые.
– Сегодня производство? – спросил нервно один из
юнкеров.
– Не знаю. Ровно ничего не знаю, – ответил Дрозд
уклончиво.
В семь часов сделали перекличку. Батальонный командир отдал приказание надеть юнкерам парадную форму.
В восемь часов юнкеров напоили чаем с булками и сыром, после чего Артабалевский приказал батальону построиться в двухвзводную колонну, оркестр – впереди
знаменной роты и скомандовал:
– Шагом марш.
Утро было не жаркое и не пыльное. Быстрый крупный дождь, пролившийся перед зарею, прибил землю:
идти будет ловко и нетрудно. Как красиво, резво и вызывающе понеслись кверху звуки знакомого марша «Под
двуглавым орлом», радостно было под эту гордую музыку
выступать широким, упругим шагом, крепко припечатывая ступни. Милым показалось вдруг огромное Ходынское поле, обильно политое за лагерное время юнкерским потом. Перед беговым ипподромом батальон сделал пятиминутный привал – пройденная верста была
как бы той проминкой, которую делают рысаки перед
заездом. Все оправились и туже подтянули ремни, расправили складки, выровняли груди и опять – шагом
марш – вступили в первую улицу Москвы под муже-
319
Александр КУПРИН
ственное ликование ярко-медных труб, веселых флейт,
меланхолических кларнетов, задумчивых тягучих гобоев,
лукавых женственных валторн, задорных маленьких барабанов и глухой могучий темп больших турецких барабанов, оживленных веселыми медными тарелками.
Свернутое знамя высится над колонной своим золотым острием, и, черт побери, нельзя решить, кто теперь
красивее из двух: прелестная ли арабская кобыла Кабардинка, вся собранная, вся взволнованная музыкой, играющая каждым нервом, или медный ее всадник, полковник Артабалевский, прирожденный кавалерист, неукротимый и бесстрашный татарин, потомок абреков,
отсекавших одним ударом шашки человеческие головы.
Улицы и слева и справа полным-полны москвичами.
– Наши идут. Александровцы. Знаменские.
Изо всех окон свесились вниз милые девичьи головы,
женские фигуры в летних ярких ситцевых одеждах.
Мальчишки шныряют вокруг оркестра, чуть не влезая замурзанными мордочками в оглушительно рявкающий
огромный геликон и разевающие рты перед ухающим
барабаном. Все военные, попадающие на пути, становятся во фронт и делают честь знамени. Старый, седой отставной генерал, с георгиевскими петлицами, стоя, провожает батальон глазами. В его лице ласковое умиление,
и по щекам текут слезы.
Все двести юнкеров, как один человек, одновременно
легко и мощно печатают свои шаги с математической
точностью и безупречной правильностью. В этом почти
выше чем человеческом движении есть страшная сила и
суровое самоотречение.
Какая-то пожилая высокая женщина вдруг всплескивает руками и громко восклицает:
320
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]