Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ночная фиалка. Рассказы и повести
.pdf
НОЧНАЯ ФИАЛКА
«Ах, в миллион раз приятнее!» – восторженно думает
Александров, осторожно и крепко держа в своей грубой
ладони ее доверчивую, ласковую, нежную ручку. Они переплетают свои руки наискось и так летят, близко, близко касаясь друг друга, и, как тогда, в вальсе, Александров
слышит порою чистый аромат ее дыхания. Потом они
садятся на скамейку отдохнуть.
– Помните наш вальс в институте? – спрашивает Зиночка.
– Как же, – отвечает юнкер, – до конца моих дней не
забуду. – И спрашивает в свою очередь: – А помните, как
нас чуть не опрокинул этот долговязый катковский лицеист?
Он ловит в ее многоцветных зрачках какие-то задорные искры и молчит. Она же отвечает с едва-едва сдерживаемым смехом, но и с легкой краской стыда:
– Представьте, не помню. Вероятно, забыла. Помню
только, что танцевать с вами было так приятно, так удобно и так ловко, как ни с кем.
Этот случай с лицеистом повлек за собою новые воспоминания из их коротенького прошлого, освещенного
сиянием люстр, насыщенного звуками прекрасного бального оркестра, обвеянного тихим ароматом первой, наивной влюбленности.
– А вы помните, как мы поссорились? – спрашивает
Зиночка.
– И как мило помирились, – отвечает Александров. –
Боже, как я был тогда глуп и мнителен. Как бесился, ревновал, завидовал и ненавидел. Вы одним взглядом издалека
внесли в мою несчастную душу сладостный мир. И подумать только, что всю эту бурю страстей вызвала противная, замаринованная классная дама, похожая на какую-то
снулую рыбу – не то на севрюгу, не то на бел угу…
261
Александр КУПРИН
Зиночка осторожно положила пальцы на его горячую
руку.
– Оставьте, оставьте, не надо. Нехорошо так говорить.
Что может быть хуже заочного, безответственного глумления. Нащекина умная, добрая и достойная особа. Не
виновата же она в том, что ей приходится строго исполнять все параграфы нашего институтского, полумонастырского устава. И мне тем более хочется заступиться
за нее, что над ней так жестоко смеется… – она замолкает на минуту, точно в нерешительности, и вдруг говорит: – смеется мой рыцарь без страха и упрека.
Александров потрясен. Он еще не перерос того юношеского козлиного возраста, когда умный совет и благожелательное замечание так легко принимается за оскорбление и вызывает бурный протест. Но кроткая и милая
нотация из уст, так прекрасно вырезанных в форме натянутого лука, заливает все его существо теплом, благодарностью и преданной любовью. Он встает со скамейки,
снимает барашковую шапку и в низком поклоне опускает ее до ледяной поверхности.
– Прошу простить мне мою дурацкую выходку, – говорит он с неподдельным раскаянием, – также примите
мои глубокие извинения перед madame Нащекиной.
– Наденьте скорее шапку, – говорит Зиночка. – Вы
простудитесь. Ах! Наденьте же, наденьте.
И они опять сидят на скамейке, слушая музыку. Теперь они прямо глядят друг другу в глаза, не отрываясь
ни на мгновение. Люди редко глядят так пристально
один на другого. Во взгляде человеческом есть какая-то
мощная сила, какие-то неведомые, но живые излучающие флюиды, для которых не существует ни пространства, ни препятствия. Этого волшебного излучения ни-
262
НОЧНАЯ ФИАЛКА
когда не могут переносить люди обыкновенные и обыкновенно настроенные; им становится тяжело, и они
невольно отводят глаза, отворачивают головы в первые
же моменты взгляда. Люди порочные, преступные и слабовольные совсем избегают человеческого взгляда, как и
большинство животных. Но обмен ясными, чистыми
взорами есть первое истинное блаженство для скромных
влюбленных.
«Любишь?» – спрашивают искристые глаза Зиночки,
и белки чуть-чуть розовеют.
«Люблю, люблю, – отвечают глаза Александрова, сияющие выступившей на них прозрачной влагой. – А ты
меня любишь?» – «Люблю». – «Любишь». – «Люблю». –
«Любишь». – «Люблю». – «Любишь». – «Люблю»…
Самого скромного, самого застенчивого признания не
смогли бы произнести их уста, но эти волнующие, безмолвные возгласы: «Любишь. – Люблю» – они посылают
друг другу тысячу раз в секунду, и нет у них ни стыда, ни
совести, ни приличия, ни осторожности, ни пресыщения.
Зиночка первая стряхивает с себя магическое сладостное
влияние флюидов. «Люблю, но ведь мы на катке», – благоразумно говорят ее глаза, а вслух она приглашает Александрова:
– Пойдемте еще покатаемся. Попробуем теперь голландскими шагами. Или как надо говорить – гигантскими?
Они опять берутся за руки, но теперь по требованию
фигурного номера держатся на большом расстоянии,
идут параллельно. Они одновременно вычерчивают правыми ногами огромный полукруг, склоняясь всем телом
на правую сторону, и, окончив его, тотчас же переходят
на другой большой полукруг, делая его левыми ногами и
наклоняясь круто влево. Чем шире круг и чем ниже на-
263
Александр КУПРИН
клоны, тем красивее и чище считается фигура. Но голландские шаги не очень легкое упражнение. Чтобы вычертить особенно правильный и особенно широкий круг,
надо сделать толчок по льду с наивозможнейшей силой,
и эти старания скоро утомляют. Опять Зиночка сидит с
Александровым, и опять их глаза поют чудесную многовековую песню: «Любишь – люблю. – Любишь – люблю…» – простую, но самую великую в мире песню.
Но к ним, на сильном разбеге, подлетают мисс Дэлли
с Венсаном.
– Ну, я вам скажу, и барышня, – говорит восхищенно
Венсан. – Ах, какая артистка на коньках. Я в сравнении с
ней в полотерные мальчики не гожусь. Неужели все ирландские красавицы такие искусницы?.. Кстати, не хотите ли вы поглядеть образцы высшего фигурного патинажа? Сейчас только что приехал на каток знаменитый
конькобежец Постников. Он, между прочим, заведует
гимнастическими упражнениями в нашем Александровском училище. Пойдемте, пока не навалила публика. Потом не протолпишься.
Они пошли к судейской площадке. На ней стоял в белой фуфайке и белом берете давно знакомый юнкерам
Постников, стройный и казавшийся худощавым, бритый по-английски, еще молодой человек, любимец всей
спортивной Москвы, впрочем, не только спортивной.
Вся Москва от мала до велика ревностно гордилась своими достопримечательными людьми: знаменитыми кулачными бойцами, огромными, как горы, протодиаконами, которые заставляли страшными голосами своими
дрожать все стекла и люстры Успенского собора, а женщин падать в обмороки, знаменитых клоунов, братьев
Дуровых, антрепренера оперетки и скандалиста Лентов-
264
НОЧНАЯ ФИАЛКА
ского, репортера и силача Гиляровского (дядю Гиляя),
московского генерал-губернатора, князя Долгорукова,
чьей вотчиной и удельным княжеством почти считала
себя самостоятельная первопрестольная столица, Сергея
Шмелева, устроителя народных гуляний, ледяных гор и
фейерверков, и так без конца, удивительных пловцов, голубиных любителей, сверхъестественных обжор, прославленных юродивых и прорицателей будущего, чудодейственных, всегда пьяных подпольных адвокатов, свои
несравненные театры и цирки и только под конец спортсменов. И все это в пику чиновному Петербургу: «У вас
в Питере так-то, а у нас, в Москве, в сто раз хлеще. Куда
вам, сопливым».
Постников издали узнал юнкеров и, снявши с головы
берет, высоко помахал им:
– Здравствуйте, господа юнкера александровцы.
Юнкера ответили со смехом:
– Здравия желаем, господин учитель.
И тогда Постников, очевидно, давно знавший вес и
силу публичной рекламы, громко сказал кому-то, стоявшему с ним рядом на площадке:
– Самые лучшие мои ученики. Прекрасные гимнасты
Александровского военного училища.
В толпе, теперь уже довольно большой, послышались
густые, прерывистые звуки, точно холеные лошади зареготали на принесенный овес. Москва в число своих фаворитов неизменно включала и училище в белом доме на
Знаменке, с его молодцеватостью и вежливостью, с его
оркестром Крейнбринга и с превосходным строевым порядком на больших парадах и маневрах.
– Нет, это вам не жидкий, золотушный Петербург, а
московские богатыри, кровь с молоком.
265
Александр КУПРИН
Венсан и мисс Дэлли успели пробраться в первые
ряды зрителей. Зиночка с Александровым очутились (вероятно, случайно) на другом конце, где впереди их был
высокий забор, а позади чьи-то спины. Впереди громко
зааплодировали. Александров обернулся к своей даме, и
она в ту же минуту посмотрела на него, и опять их глаза
слились, утонули в сладостном разговоре: «Любишь – люблю, люблю». «Всегда будешь любить?» – «Всегда, всегда».
И вот Александров решается сказать не излучающимися
флюидами, а грубыми, неподатливыми словами то, что
давно уже собиралось и кипело у него в голове. Ему стало
страшно. Подбородок задрожал.
– Зинаида Дмитриевна, – начал он глухим голосом. –
Я хочу сказать вам нечто очень важное, такое, что переменяет судьбы людей. Позволите ли вы мне говорить?
Лицо ее побледнело, но глаза сказали: «Говори. Люблю».
– Я вас слушаю, Алексей Николаевич.
– Я – вот что… Я… Я давно уже полюбил вас… полюбил с первого взгляда там… там, еще на вашем балу.
И больше… больше любить никого не стану и не могу.
Прошу, не сердитесь на меня, дайте мне… дайте высказаться. Я в этом году, через три, три с половиною месяца,
стану офицером. Я знаю, я отлично знаю, что мне не достанется блестящая вакансия, и я не стыжусь признаться, что наша семья очень бедна и помощи мне никакой
не может давать. Я также отлично знаю тяжелое положение молодых офицеров. Подпоручик получает в месяц
сорок три рубля с копейками. Поручик – а это уже три
года службы – сорок пять рублей. На такое жалование
едва-едва может прожить один человек, а заводить семью совсем бессмысленно, хотя бы и был реверс. Но я
266
НОЧНАЯ ФИАЛКА
думаю о другом. Рая в шалаше я не понимаю, не хочу и
даже, пожалуй, презираю его, как эгоистическую глупость. Но я, как только приеду в полк, тотчас же начну
подготовляться к экзамену в Академию генерального
штаба. На это уйдет ровно два года, которые я и без того
должен был бы прослужить за обучение в Александровском училище. Что я экзамен выдержу, в этом я ни на
капельку не сомневаюсь, ибо путеводной звездою будете
вы мне, Зиночка.
Он смутился нечаянно сказанным уменьшительным
словом и замолк было.
– Продолжайте, Алеша, – тихо сказала Зиночка, и от
ее ласки буйно забилось сердце юнкера.
– Я сейчас кончу. Итак, через два года с небольшим –
я слушатель Академии. Уже в первое полугодие выяснится передо мною, перед моими профессорами и моими
сверстниками, чего я стою и насколько значителен мой
удельный вес, настолько ли, чтобы я осмелился вплести в
свою жизнь – жизнь другого человека, бесконечно мною
обожаемого. Если окажется мое начало счастливым – я
блаженнее царя и богаче миллиардера. Путь мой обеспечен – впереди нас ждет блестящая карьера, высокое положение в обществе и необходимый комфорт в жизни.
И вот тогда, Зиночка, позволите ли вы мне прийти к
Дмитрию Петровичу, к вашему глубокочтимому папе, и
просить у него, как величайшей награды, вашу руку и
ваше сердце, позволите ли?
– Да, – еле слышно пролепетала Зиночка.
Александров поцеловал ее руку и продолжал:
– Я по материнской линии происхожу от татарских
князей. Вы знаете, что по-татарски значит «калым»?
Это – выкуп, даваемый за девушку. Но я знаю и больше.
267
Александр КУПРИН
В губерниях Симбирской, Калужской и отчасти в Рязанской есть такой же обычай у русских крестьян. Он просто называется выкупом и идет семье невесты. Но он незначителен, он берется только в силу старого обряда.
Главное в том – оправдал ли себя парень перед женитьбой. То есть имеется ли у него свой дом, своя корова, своя
лошадь, свои бараны и своя птица и, кроме того, почет в
артели, если он на отхожих промыслах. Вот так и я хочу
себя оправдать перед вами и перед папой. Не могу ни видеть, ни слышать о жалких тлях, гоняющихся за приданым. Это – не мужчины. Конечно, до того времени, пока
я не совью свою собственную лачугу, вы абсолютно свободный человек. Делайте и поступайте всячески, как хотите. Ни на паутинку не связываю я вашей свободы. Подумайте только: вам дожидаться меня придется около
трех лет. Может быть, и с лишним. Ужасно длинный
срок. Чересчур большое испытание. Могу ли я и смею ли
я ставить здесь какие-либо условия или брать какие-либо
обещания? Я скажу только одно: истинная любовь, она,
как золото, никогда не ржавеет и не окисляется… Она… –
и тут он замолк. Маленькая нежная ручка Зиночки вдруг
обвилась вокруг его шеи, и губы ее коснулись его губ теплым, быстрым поцелуем.
– Я подожду, я подожду, – шептала еле слышно Зиночка. – Я подожду. – Горячие слезы закапали на подбородок Александрова, и он с умиленным удивлением
впервые узнал, что слезы возлюбленной женщины имеют соленый вкус.
– О чем вы плачете, Зина?
– От счастья, Алеша.
Но к ним уже подходили, пробираясь сквозь толпу,
Венсан с огненно-рыжей ирландкой, мисс Дэлли.
ЧАСТЬ III
Глава XXVII
Топография
Июнь переваливает за вторую половину. Лагерная
жизнь начинает становиться тяжелой для юнкеров. Стоят неподвижные, удручающе жаркие дни. По ночам непрестанные зарницы молчаливыми голубыми молниями
бегают по черным небесам над Ходынским полем. Нет
покоя ни днем, ни ночью от тоскливой истомы. Души и
тела жаждут грозы с проливным дождем.
Последние лагерные работы идут к концу. Младший
курс еще занят глазомерными съемками. Труд не тяжелый: приблизительный, свободный и даже веселый. Это
совсем не то, что топографические точные съемки с
кипрегелем-дальномером, над которыми каждый день
корпят и потеют юнкера старшего курса, готовые на
днях чудесным образом превратиться в настоящих взаправдашних господ офицеров.
– Это тебе не фунт изюма съесть, а инструментальная
съемка, – озверело говорит, направляя визирную трубку
на веху, загоревший, черный, как цыган, уставший Жданов, работающий в одной партии с Александровым, – и
это тоже тебе не мутовку облизать. Так-то, друзья мои.
Жутко приходится и Александрову. Для него вопрос о
балле, который он получит за топографию, есть вопрос
того: выйдет он из училища по первому или по второму
разряду. А это – великая разница. Во-первых: при будущем разборе вакансий, чем выше общий средний балл у
юнкера, тем разнообразнее и богаче предстоит ему вы-
269
Александр КУПРИН
бор места службы. А во-вторых – старшинство в чине.
Каждый подпоручик, явившийся в свой полк со свидетельством первого разряда, становится в списках выше
всех других подпоручиков, произведенных в этом году.
И высокий чин поручика будет следовать ему в первую
очередь, года через три или четыре. Это ли не поводы великой важности и глубочайшей серьезности?
Но вся задача – в том суровом условии, что для первого разряда надо во что бы то ни стало иметь в среднем
счете по всем предметам никак не менее круглых девяти
баллов; жестокий и суровый минимум!
Вот тут-то у Александрова и гнездится досадная, проклятая нехватка. Все у него ладно, во всех научных дисциплинах хорошие отметки: по тактике, военной администрации, артиллерии, химии, военной истории, высшей
математике, теоретической топографии, по военному
правоведению, по французскому и немецкому языкам,
по знанию военных уставов и по гимнастике. Но горе с
одним лишь предметом: с военной фортификацией. По
ней всего-навсего шесть баллов, последняя удовлетворительная отметка. Ох, уж этот полковник, военный инженер Колосов, холодный человек, ни разу не улыбнувшийся на лекциях, ни разу не сказавший ни одного простого
человеческого слова, молчаливый тиран, лепивший безмолвно, с каменным лицом, губительные двойки, единицы и даже уничтожающие нули! Из-за его чертовской
шестерки средний балл у Александрова чуть-чуть не дотягивает до девяти, не хватает всего каких-то трех девятых. Мозговатый в арифметике товарищ Бутынский вычислил точно:
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]