Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Безопасность как социально-политический феномен государственная политика, управление, социологические исследования. Монография
.pdf
51
К. Моррисон утверждает, что любая теория, опирающаяся на причинно-следственные механизмы, связанные с действиями государства
(такими как налогообложение или перераспределение ренты), имплицитно предполагает определенный уровень государственного потенциала [152, с. 210].
В научной литературе распространена точка зрения, согласно которой «ресурсное проклятие» способствует ослаблению государственных институтов, что, в свою очередь, провоцирует конфликты в нефтедобывающих странах [132; 161]. М. Росс, в частности, утверждает, что
подобная слабость государства может привести к дестабилизации и повысить вероятность гражданской войны [160].
Аналогичным образом Ле Биллон [143], а также Д. Фирон
и Д. Лэйтин [137] утверждают, что богатство природными ресурсами
способствует насилию, воздействуя на правительство: либо ослабляя
его административный аппарат и снижая способность подавлять мятежи, либо повышая ценность контроля над государством и тем самым
провоцируя новые восстания.
Еще одним фактором слабости государства является этническая
фрагментация, ведущая к снижению государственного потенциала.
М. Росс [158] отмечает, что в государствах с высоким потенциалом доля
этнических меньшинств незначительна. Однако для подтверждения
данного тезиса требуется более глубокое понимание взаимосвязи
между идентичностью (в частности, этнической принадлежностью)
и государственным потенциалом. Ряд исследователей разработали аргументы о том, как различия в качестве и доступности государственной
инфраструктуры и услуг влияют на этническую идентификацию и мобилизацию (Д. Фирон и Д. Лэйтин [37]; Е. Либерман и П. Синь [145];
К. Лавман [147]; П. Виммер [170]).
В исследовании П. Сингха и М. Вом Хау представлен комплекс
механизмов, демонстрирующих непосредственное влияние действий
этнических групп на государственный потенциал. Первая группа механизмов акцентирует взаимосвязь между межэтническим сотрудничеством и способностью государства обеспечивать предоставление общественных благ. Вторая группа механизмов исследует корреляцию
между мобилизацией конкретных этнических групп и государственным потенциалом. Особое внимание уделяется тому, как уровень этнической инклюзивности может воздействовать на этническую мобилизацию, что способно оказывать как позитивное, так и негативное
52
влияние на государственный потенциал в зависимости от характера
коллективных действий, основанных на этнической идентичности.
Второй комплекс механизмов концентрируется на анализе способов, посредством которых этническая принадлежность формирует государственный потенциал через воздействие на интересы и поведение
других коллективных акторов. Одно из направлений данного подхода
фокусируется на стратегиях формирования альянсов среди общественных элит. В частности, предполагается, что различные формы этнической эксклюзии или мобилизации обусловливают специфические типы
коалиций между этими элитами, подчиненными группами и/или государством, что в конечном итоге детерминирует экстрактивный потенциал государств.
Аналогичным образом влияние этнической эксклюзии или мобилизации на государственный потенциал опосредуется предпочтениями
государственной элиты, будь то мотивированными соображениями политического выживания или основанными на более широком культурном восприятии этнических групп, официальных националистических
доктринах и коллективной памяти о предшествующих этнических конфликтах [160].
Анализ существующей литературы позволяет выделить как минимум два основных подхода к концептуализации и измерению рассматриваемых явлений. Первый подход интегрирует этническую демографию с относительной групповой властью. Данная методология предполагает сравнительный анализ этнических групп с точки зрения их контроля над экономическими и социально-политическими ресурсами,
дифференцируя степени этнической эксклюзии, характерные для конкретного социального устройства (К. Балвин и Д. Хубер [121]; Л. Седерман [129]; Л. Седерман и А. Жирардин [128]; К. Чандра и Д. Вилькинсон [131]; П. Либерман [144]; М. Остби [156]).
Второй подход концентрируется на этнической мобилизации, понимаемой в широком смысле как коллективные действия, основанные
на чувстве общности происхождения и идентификации с единым образом жизни, которые служат базой для выдвижения политических требований (Д. МакАдам и др. [150]; Г. Ользак [155]).
Согласно П. Сингху и М. Вом Хау, степень этнического разнообразия подрывает предоставление общественных благ, поскольку влияет
на способность сообщества к коллективным действиям как в плане самостоятельного обеспечения благ, так и в аспекте лоббирования
53
государственных услуг. Этническая мобилизация, представляющая собой коллективные действия конкретных этнических групп, образует
важный причинно-следственный канал воздействия этнической принадлежности на государственный потенциал. Такая концептуальная система должна: а) исходить из политической значимости этничности
(а не этнического разнообразия как такового) и устанавливать взаимосвязь между предоставлением общественных благ и концепцией государственного потенциала; б) разрабатывать новые причинно-следственные механизмы, фокусирующиеся на государственных реакциях
и институциональных изменениях (в отличие от анализа действий этнических групп) при исследовании влияния этнической мобилизации
на показатели государственного потенциала; в) применять исторический подход, учитывающий ключевую роль государств в формировании
идентичностей при объяснении этнически обусловленных коллективных действий, вместо рассмотрения этнического разделения как заданного демографического факта.
П. Сингх и М. Вом Хау также отмечают, что этническое разнообразие, эксклюзия или мобилизация влияют на государственный потенциал лишь в определенных социально-политических условиях. Поэтому принципиально важно исследовать, как конкретные контексты
активизируют, усиливают или иным образом детерминируют направленность причинно-следственных механизмов. К числу значимых контекстуальных факторов относятся историческое наследие этнической
эксклюзии (М. Ланге [141]; Дж. Махони [149]; Ч. Тилли [165]), степень
развития гражданского общества (А. Варшней [167]; А. Виммер [170])
и тип политического режима. Этническая принадлежность представляет собой не только результат, но и потенциальный детерминант способности государств осуществлять политический выбор, что имеет существенные последствия для процессов развития [162].
Каким образом нефтяное богатство и этническая фрагментация
могут способствовать возникновению повстанческих группировок?
Как уже отмечалось, этническая фрагментация внутри государства может привести к мобилизации определенных групп населения. П. Сингх
и М. Вом Хау в своем исследовании дифференцируют насильственные
и ненасильственные формы этнической мобилизации. Выбор этническими группами насильственных методов коллективного действия зависит от комплекса факторов. Авторы отмечают, что в существующей
литературе отсутствует консенсус относительно того, ведет ли
54
этническая фракционализация к насильственным действиям. Д. Фирон
и Д. Лэтин, а также П. Коллиер и Э. Хоффлер в своих исследованиях
этнического насилия поставили под сомнение тезис о взаимосвязи этнического разнообразия с насильственной этнической мобилизацией.
Альтернативную точку зрения представляет исследование взаимосвязи между эксклюзией (особенно демографически крупных этнических групп) из системы государственной власти и частотой возникновения гражданских войн (Л. Седерман и Л. Жирардин [128]; Л. Седерман [129]).
Ключевой вопрос заключается в том, действительно ли этническая фрагментация имеет существенное значение для развития конфликта. Для ответа на этот вопрос необходимо рассмотреть проблему
этнической раздробленности. Согласно Эстебану и Рэю, адекватный
метод измерения раздробленности зависит от природы конфликта
(борьба за общественные или частные блага) и степени сплоченности
вовлеченных в конфликт групп. Следовательно, этническая консолидация может способствовать усилению государственного потенциала
и снижению вероятности возникновения конфликтов [135].
Исследователи объясняют этнический конфликт через линейную
комбинацию показателей этнической поляризации, этнической фракционализации и индекса межгрупповых различий Гринберга–Джини. Эстебан, Майорал и Рэй в своих работах продемонстрировали, что весовые коэффициенты в данной линейной комбинации отражают относительную значимость общественных и частных благ как предмета конфликта. В частности, влияние показателя поляризации усиливается при
конфликтах за общественные блага, тогда как фракционализация становится более значимым фактором при конфликтах за частные блага.
Эмпирическое исследование Н. Монтальво и А. Рейналь-Куэрол
установило положительную корреляцию между уровнем этнической
поляризации и частотой возникновения конфликтов. Учитывая возможную региональную неравномерность распределения этнических групп,
даже страны с умеренными показателями национальной поляризации
могут демонстрировать высокую локальную поляризацию в отдельных
регионах. Это может приводить к возникновению локальных конфликтов, которые часто остаются за рамками академических исследований
из-за недостаточного количества жертв для классификации, что ведет
к систематической недооценке влияния этнического разнообразия на
конфликтогенность [126].
55
А. Блианей и М. Димико, применяя данный теоретический подход
и используя усовершенствованную методику сбора данных (фиксирующую долю территории страны, охваченной конфликтом, без установления минимального порога жертв), эмпирически подтвердили, что этническое разнообразие действительно повышает частоту возникновения конфликтов.
Однако следует отметить, что в некоторых случаях этническая мобилизация может не перерасти в открытое противостояние. В этой
связи возникает методологическая задача определения условий, при которых нефтяное богатство, ослабляя государственный потенциал, приводит к возникновению повстанческих движений.
Теоретические построения П. Луялы [148] согласуются с концепцией ресурсного конфликта, демонстрируя, что в нефтедобывающих
регионах вероятность возникновения конфликта на 50 % выше по сравнению с регионами, лишенными таких ресурсов. Автор также установил, что для стран, переживших конфликт в последние 10 лет, вероятность его возобновления возрастает с 33 % (при отсутствии нефти) до
50 % (при наличии нефти); после государственного переворота соответствующие показатели составляют 20 и 33 %.
К. Моррисон [152] систематизировал существующие в литературе
механизмы связи нефтяных ресурсов с гражданскими конфликтами,
выделив два основных кластера. Первый и наиболее разработанный
кластер объясняет конфликты через механизмы недовольства. Неравномерное распределение нефтяных доходов создает условия для маргинализации отдельных групп населения, что повышает их готовность
к борьбе за перераспределение ресурсов [143]. Как отмечает Моррисон [151], именно эту динамику имели в виду Д. Феарон и Д. Лайтин [136], утверждая, что нефтяные доходы повышают ценность контроля над государственным аппаратом как «приза», тем самым стимулируя гражданские конфликты. Логично предположить, что при отсутствии существенных претензий к распределению ресурсов стимулы
для развязывания гражданской войны значительно ослабевают.
Второй важный механизм, анализируемый Моррисоном, касается
вопросов финансирования повстанческих движений. Здесь выделяются
два основных канала:
1) прямой контроль повстанцами нефтяных ресурсов и их после-
дующая коммерциализация;
56
2) внешняя поддержка со стороны заинтересованных государств
или транснациональных корпораций.
Моррисон подчеркивает, что оба механизма предполагают слабость государственных институтов как необходимое условие.
М. Росс [160] дополняет эту классификацию еще двумя механизмами:
1) «эффект формирования групп», проявляющийся в способности
государства использовать ресурсные доходы для предотвращения возникновения независимых социальных структур [160, с. 334];
2) «эффект репрессий», выражающийся в увеличении расходов на
обеспечение внутренней безопасности [160, с. 335].
Для реализации механизмов финансирования необходимо фактическое отсутствие государства в ключевых регионах, что делает невозможным как контроль над природными ресурсами, так и предотвращение внешнего вмешательства.
Критерии подтверждения причинно-следственной связи между
нефтяным богатством и конфликтами были исследованы П. Коллиером
и А. Хоффлером, выявившими корреляцию между объемом сырьевого
экспорта и риском гражданской войны [132]. Их модель предполагает
нелинейную зависимость: по мере увеличения стоимости ресурсного
богатства риск конфликта сначала возрастает, а затем снижается [132].
Иными словами, при полном отсутствии природных ресурсов конфликтный потенциал минимален. По мере роста ресурсной базы увеличивается и риск конфликта. После достижения определенного порога (когда
страна переходит в категорию не просто производителя, а обладателя
значительных ресурсных запасов) риск начинает снижаться. Графическое представление данной зависимости приведено на рисунке.
Интерпретация данной закономерности допускает различные подходы [139]. В частности, М. Хамфрис оспаривает позицию П. Коллиера
и А. Хоффлера, утверждая, что корреляция между сырьевыми товарами
и конфликтами не доказывает ни алчности повстанцев, ни факта финансирования их кампаний за счет торговли природными ресурсами.
Автор предлагает альтернативные причинные механизмы, способные
объяснить взаимосвязь между природными ресурсами, возникновением и продолжительностью конфликтов.
Тем не менее большинство исследователей [120, 125] продолжают
разделять различные модификации исходной гипотезы П. Коллиера
и А. Хоффлера, согласно которой при достижении определенного
57
уровня ресурсного богатства оно начинает выполнять стабилизирующую функцию. Это позволяет центральному правительству либо компенсировать потенциальным повстанцам их требования, либо подавлять их силой. U-образная модель объясняет случаи таких стран, как
Саудовская Аравия и Иран, обладающих значительными нефтяными
ресурсами и демонстрирующих относительно низкий уровень конфликтности. В подобных условиях правительство приобретает большую управленческую эффективность и меньше подвержено институциональным дисфункциям.
Рисунок. Модель зависимости риска возникновения конфликта
от уровня нефтяного богатства государства
Следует отметить, что, хотя нефтяное богатство и этническая раздробленность могут способствовать возникновению мятежей, сами по
себе они недостаточны для этого. Конфликтогенный потенциал нефти
частично объясняется ее деструктивным влиянием на государственный
потенциал, что в равной степени характерно и для этнической фракционализации. Риск возникновения конфликта существенно возрастает
при одновременном наличии этих факторов, которые способствуют
формированию повстанческих движений через механизмы недовольства и алчности.
58
Взаимодействие между природой недовольства и фактором алчности создает благоприятные условия для возникновения повстанческих движений. Характерно, что повстанческие группировки чаще
идентифицируются по своим целям, нежели по типу возникновения;
однако именно структурные характеристики этих формирований, а не
их конечные цели имеют решающее значение для определения результатов повстанческой деятельности. Разнообразие форм недовольства
определяет специфику коллективных действий группировок.
Существуют различные типы недовольств, в связи с чем повстанческие формирования могут иметь разную природу возникновения
и мотивацию противостояния государству. Классификацию повстанческих движений можно проводить по характеру претензий, лежащих
в их основе. Группировки, в которых преобладает социально-психологическое восприятие незаслуженно подчиненного положения в статусной иерархии [157], демонстрируют более выраженную мотивацию
к повстанческой деятельности. С другой стороны, повстанческие движения могут возникать из фрагментированных политических сетей
с целью сохранения власти режимов в условиях слабого государства.
Типичными методами таких группировок становятся институциональные манипуляции, сегрегация и принуждение, направленные на устранение, кооптацию или демобилизацию конкурирующих центров власти. Когда доминирующая группировка сталкивается с насильственным изменением своего статуса в политической иерархии, это порождает недовольство, основанное на исторически сформировавшемся
«праве контроля» над государственным аппаратом. В подобном контексте политический процесс трансформируется из институционального
соперничества в жестокую борьбу за контроль.
В исследовании Т. Хьюза [138], посвященном анализу этнических,
вождеских и земельных конфликтов в Гане, подчеркивается необходимость тщательной фиксации претензий основных конфликтующих
групп для понимания сложности подобных противостояний. Важным
методологическим достижением стало четкое формулирование требований всех участников, что позволило проводить более детальный анализ различных повстанческих формирований.
Особую сложность представляет анализ повстанческих группировок в ресурсодобывающих странах, где необходимо учитывать два ключевых фактора: ресурсное богатство и характер недовольства. Как показано в исследовании Т. Эддисона и М. Мунсуба [118], конфликты,
59
основанные на недовольстве, могут приобретать этническую окраску
по мере мобилизации последователей через апелляцию к этническим
различиям. Аналогичный процесс наблюдается и в случаях алчности
к природным ресурсам: например, повстанческое движение UNITA
в Анголе все активнее использовало этническую идентичность народа
овимбунду для мобилизации поддержки в борьбе за контроль над алмазными и нефтяными ресурсами страны.
Комплексный анализ конфликтов требует одновременного учета
как ресурсного фактора, так и природы недовольства. Значительным шагом в интеграции этих аспектов стала модель Т. Эддисона и его коллег,
фокусирующаяся на мотивации к миру (где борьба рассматривается как
ее инверсия), что позволяет моделировать континуум мирного поведения. Этот подход особенно релевантен для анализа низкоинтенсивных
конфликтов, характерных для современности, хотя исследователи отмечают, что большинство потенциальных конфликтов не удается предотвратить из-за сохраняющихся факторов алчности и недовольства.
Дж. Линнет [146] в своем исследовании конфликта на Буганвиле
выдвигает концепцию, согласно которой недовольство, связанное с добычей природных ресурсов, не следует рассматривать как исходную
точку конфликта. Автор подчеркивает, что насилие вспыхнуло лишь потому, что экономические претензии переплелись с более широкими
процессами формирования идентичности. Экономические требования
следует понимать не как изолированные явления, а как арену для разрешения более масштабных споров об идентичности и принадлежности [120].
Другими словами, хотя недовольство действительно формирует
идентичность группировок и определяет их цели, достижение этих целей становится невозможным без соответствующих материальных ресурсов. Характер недовольства играет ключевую роль в формировании
различных типов повстанческих групп, и чем глубже укоренены эти
чувства, тем сильнее они мобилизуют людей на достижение поставленных целей. Однако для понимания результатов повстанческой деятельности этого недостаточно. Теория Р. Кина предлагает важное понимание, как недовольство и алчность способствуют развитию повстанческих движений в ресурсодобывающих государствах. Автор акцентирует внимание на экономических стимулах ведения войны, утверждая,
что война представляет собой нечто большее, чем просто борьбу за победу. В некоторых случаях затягивание конфликта может быть выгодно
60
определенным сторонам, контролирующим экономические ресурсы
или позиции власти. Такая ситуация становится типичной для государств со слабыми институтами, где происходит приватизация насилия [134].
Р. К и н н е п р о т и в о п о с т а в л я е т алчность и недовольство как движущие силы конфликта, а анализирует их взаимодействие [134]. Эффективное сочетание этих факторов порождает повстанческое движение,
изначально основанное на глубоком недовольстве, которое в процессе
развития приобретает также черты ресурсной алчности. Однако эта
алчность должна быть направлена на коллективную выгоду всей группировки (а не отдельных индивидов), что подразумевает ориентацию
на экономические улучшения, которые природные ресурсы могут обеспечить всем участникам движения.
При отсутствии такой коллективной направленности повстанческая группировка, первоначально сформированная на основе справедливых требований, может трансформироваться в структуру, ориентированную на грабеж. Состав такой группировки будет постепенно меняться в пользу индивидов, мотивированных личной выгодой, а не общественными интересами [168].
В государстве с низким потенциалом внутренние противоречия
между центральным правительством и различными социальными группами могут перерасти в полномасштабные повстанческие движения.
При наличии природных ресурсов, таких как нефть, они становятся
важным источником финансирования для таких групп.
Каков механизм связи между повстанческими группировками
и природными ресурсами? Один из возможных факторов – географическое расположение нефтяных месторождений относительно «недовольного» населения. Как отмечает М. Росс [161], локализация ресурсов влияет на конфликтогенный потенциал. Офшорные месторождения могут
повышать риск конфликтов, но ключевое значение имеет их конкретное
расположение. Вероятность конфликта особенно высока, когда нефть
находится в регионах с высокой концентрацией этнических групп,
а предприниматели из числа этнических меньшинств используют ее для
организации коллективного сопротивления центральной власти.
Вторая группа теорий акцентирует внимание на влиянии ресурсов
на повстанцев, а не на правительства. Этнически маргинализированные
группы могут быть мотивированы перспективой создания независимого государства, что позволит сохранить доходы от местных ресурсов.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]