Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Безопасность как социально-политический феномен государственная политика, управление, социологические исследования. Монография
.pdf
31
поколений, устойчиво снижающаяся смертность и увеличение продолжительности жизни, прогрессивная возрастно-половая структура населения, оптимальные внутренние и внешние миграционные процессы,
укрепление семьи как социального института, наиболее благоприятного для реализации сложившейся потребности в детях, их воспитания;
демографические интересы личности – формирование условий, обеспечивающих здоровую и продолжительную жизнь, полную реализацию
существующей индивидуальной потребности в детях, свободу территориальных перемещений» [68].
В научном дискурсе отсутствие четкого юридического определения демографической безопасности в России приводит к размыванию
единого понимания этой категории в исследовательском поле, что превращает дискуссии по данной проблематике в научную эклектику.
Е. К. Рудакова характеризует сложившуюся ситуацию как когнитивную
угрозу демографическому развитию страны: «Данная проблема является недооцененной в науке и праве, в то время как путаница носит далеко не случайный характер, являясь эффективной технологией, размывающей смыслообразующие понятия по вопросам демографического
развития» – и определяет демографическую безопасность «как состояние защищенности системы естественного замещающего режима воспроизводства населения (демографических структур, поведения, ценностей) от прямых и когнитивных угроз» [81, с. 77].
Необходимость социологической экспертизы демографической
безопасности обусловлена указанной неопределенностью и предполагает исследование данного феномена с целью выявления ключевых
нарративов, а также разработки рекомендаций по коррекции негативных тенденций на основе социального прогнозирования.
Концептуальные основы изучения демографической безопасности в рамках социологического дискурса формируются вокруг следующих ключевых нарративов: демографический патриотизм, демографический суверенитет, демографическая саморегуляция, демографическая война, демографическое образование, демографическое развитие,
демографическое поведение и демографическое действие.
Исследовательские стратегии и нарратив «демографический
патриотизм»
В рамках нарратива «демографический патриотизм» демографическая безопасность рассматривается как ключевой компонент национальной безопасности. Дискурсивные практики в контексте данного
32
нарратива сосредоточены на проблематике планирования семьи, которая признается приоритетной для изменения типа и режима воспроизводства населения [62].
Основу демографического патриотизма составляет демографическое действие, которое артикулируется на двух уровнях: государственном и персонально-личностном. Государство в лице соответствующих
институтов должно разработать комплекс мер, способствующих формированию расширенного типа воспроизводства населения, т. е. сфор-
мировать эффективную демографическую политику, направленную на
поддержку семьи и повышение качества населения. «Если не будут использованы какие-то эффективные инструменты в демографической
политике, возможно дальнейшее падение населения до отметки 120–
110 млн человек» (заместитель директора Института демографических
исследований РАН, канд. экон. наук В. Безвербный).
На персонально-личностном уровне демографический патрио-
тизм предполагает осознание рисков, связанных с утратой демографического потенциала страны, включая депопуляцию, рост смертности,
снижение рождаемости и «утечку умов». Это осознание должно трансформироваться в конкретные действия, направленные на создание
устойчивой, предпочтительно многодетной семьи, повышение ее благополучия через профессиональную и образовательную деятельность
в интересах общества, а также формирование практик самосохранительного поведения.
Для российского нарратива «демографический патриотизм» характерен парадокс: с одной стороны, декларируется скептическое отношение к потенциалу молодого поколения, с другой – именно на него
возлагаются надежды по преодолению депопуляции.
Ключевой тезис данного нарратива заключается в необходимости
патриотически ориентированной демографической политики и соответствующего демографического поведения. В этой связи делается вывод, что основой совершенствования демографической политики России должен стать возврат к консервативным ценностям, сформированным в рамках тысячелетней российской культуры, православной традиции и института семьи [89]. Следствием такой позиции является требование ограничить деятельность организаций, препятствующих деторождению на территории Российской Федерации, а также исключить
иностранное влияние на демографическую политику.
33
«Идеологическое и психологическое воздействие на граждан ведет к насаждению чуждой российскому народу и разрушительной для
российского общества системы идей и ценностей…, включая культивирование эгоизма, вседозволенности, безнравственности, отрицание
идеалов патриотизма, естественного продолжения жизни, ценности
крепкой семьи, брака, многодетности, созидательного труда, разрушение традиционной семьи с помощью пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений. Деструктивное идеологическое воздействие на
граждан России становится угрозой для демографической ситуации
в стране. Позитивный сценарий будет реализован при условии системного и последовательного проведения государственной политики по сохранению и укреплению традиционных ценностей. Данный сценарий
предполагает усиление защищенности российского общества от угроз
и рисков для традиционных ценностей. Он ориентирован на формирование высоконравственной личности, воспитанной в духе уважения
к традиционным ценностям» [70].
Таким образом, нарратив «демографический патриотизм» в научной литературе и социально-политической практике позиционируется
как осознание экзистенциальных демографических угроз и необходимость принятия срочных мер по их нейтрализации в условиях внешнего и внутреннего сопротивления.
Исследовательские стратегии и нарративы «демографический
суверенитет», «демографические угрозы»
Категории «демографический суверенитет» и «демографические
угрозы» в исследовательских проектах традиционно рассматриваются
во взаимосвязанном контексте. В рамках данных нарративов можно выделить два ключевых направления анализа демографической безопасности: возможность реализации национально-демографического суверенитета в современных условиях и идентификация актуальных угроз
такому суверенитету.
Проблематике национально-демографического суверенитета России посвящены работы А. Г. Дугина, А. Б. Синельникова, Е. К. Рудаковой, М. Медоварова и других исследователей. В частности, А. Г. Д у г ин
анализирует процесс десуверенизации России в ельцинский период, когда страна, по его мнению, приняла принципы либерализма и индивидуализма. Ученый отмечает, что стремление компрадорских элит к интеграции в систему глобального капитализма привело к актуализации
гендерной политики, критической расовой теории, постгуманизма,
34
эпохе роботов и искусственного интеллекта, а также к распространению движения нетрадиционной гендерной ориентации. Дугин утверждает, что современная Россия восстанавливает свой демографический
суверенитет, в том числе через отказ от либеральной гендерной политики [37]. По его мнению, возврат к традиционным ценностям (включая возможные ограничения абортов и разводов) позволит решить демографические проблемы и обеспечить демографический суверенитет
страны.
Е. К. Рудакова выделяет следующие основные угрозы демографическому суверенитету России:
1) международное давление, создающее препятствия для демогра-
фического роста;
2) демографический диктат в отношении национальных программ
поддержки рождаемости со стороны ООН и западных стран.
«Попытки „мягкого принуждения“ России со стороны ООН и ряда
западных стран максимально отстраниться от вопросов стимулирования рождаемости, должны расцениваться как угроза подрыва суверенитета по вопросам демографической безопасности. Прямой угрозой демографическому суверенитету является ситуация открытой пропаганды и легализации в России норм и когнитивных смыслов, противоречащих не только целям национального демографического развития,
но и нормам международного права, традициям и нравственности многонационального народа России. В частности, речь идет о финансировании за счет государства абортов, стерилизации, экстракорпорального
оплодотворения, распространения противозачаточных абортивных
средств, легализации целого ряда положений контроля рождаемости
в области гендерной, семейной, детской, образовательной, информационной, молодежной политики. Пропаганда данных идей реализуется
через научные и общественные каналы, трансформируя демографические структуры и ценности российского общества. Методы контроля
рождаемости, такие как пропаганда абортов и контрацепции, стерилизации, полового воспитания детей, формирование репродуктивных
установок отказа от брака, семьи и деторождения, следует признать
научно недостоверными, ведущими к деформации механизмов репродукции и воспроизводства населения. Серьезной угрозой стратегии
развития и безопасности является навязываемое извне представление
о личности в отрыве от семьи, рода, корней, ценностей, традиций, истории, примат индивидуальной свободы „новой кочевой элиты“,
35
которая достигает апогея в представлениях о семье, браке, репродукции, воплощаясь в искаженных идеях об абсолютном гендерном равенстве, свободном репродуктивном выборе и телесной автономии» [84].
Демографическую безопасность можно определить как «развитие
и функционирование определенной популяции в ее возрастных, половых и этнических характеристиках, ее положение с учетом государственных национальных интересов, заключающихся в обеспечении его
суверенитета, целостности, а также сохранности имеющегося геополитического положения» [47].
На индивидуальном уровне угрозы режиму воспроизводства насе-
ления связаны с трансформацией представлений о семье и браке, половой идентичности, отношения к здоровью и смерти, демографического
патриотизма [64], об этапах репродукции человека, смерти, восприятия
аборта, эвтаназии, клонирования и др.
Глобальные демографические угрозы включают в себя гибель че-
ловечества, вымирание населения и суженый тип воспроизводства
населения подавляющего числа стран.
Для России особую опасность представляет международное дав-
ление, направленное на сохранение суженного воспроизводства путем
влияния на национальные программы поддержки рождаемости.
К фундаментальным угрозам демографической безопасности Рос-
сии относятся внедрение в законодательство чуждых ценностных ориентиров, распространение деструктивных дискурсов в сфере семейной,
репродуктивной и гендерной политики, неконтролируемое применение
репродуктивных технологий (клонирование, аборты, дородовый скрининг, эвтаназия, стерилизация, экстракорпоральное оплодотворение,
абортивная контрацепция), требующих строгой регуляции с позиций
прав человека и традиционных ценностей российского общества [81].
Определение демографической безопасности как системы обеспе-
чения жизненно важных интересов личности, общества и государства,
основанной на общей стратегии, направленной на безопасность человека, поддерживается рядом исследователей. Основными факторами
безопасности в данном контексте считаются реализация потребностей
и интересов населения, устранение угроз и рисков, направленных против него, безопасность общества как ключевое условие удовлетворения
потребностей и интересов и основной механизм предотвращения угроз
и рисков, а также наличие благоприятной окружающей среды и ее сохранение как естественной основы существования человека [58; 105].
36
Для научной риторики, посвященной демографическим угрозам
и демографическому суверенитету, характерны единая концептуальная
основа и непротиворечивость контекста.
Исследовательские стратегии и нарратив «демографическая
саморегуляция»
Концепт демографической саморегуляции предполагает рассмотрение населения как автономной системы, способной адаптировать
свою численность к экономическим и экологическим условиям без государственного вмешательства [25; 26]. В современных условиях особую актуальность приобретает дискурс о степени допустимого государственного регулирования демографических процессов. А. Б. Синельников, например, утверждает, что стратегия демографической саморегуляции неэффективна для противодействия депопуляции, которая требует целенаправленной демографической политики [91; 92].
Важным аспектом является рассмотрение демографической саморегуляции как региональной стратегии обеспечения демографической
безопасности. Социально-демографическая неоднородность российских регионов обусловливает необходимость дифференцированного
управленческого воздействия. Разработка эффективных решений для
оптимизации демографических процессов на региональном уровне
требует совершенствования методического инструментария диагностики этих процессов [22].
В региональном контексте демографическая саморегуляция интерпретируется не как отказ от государственного регулирования, а как
стратегия сотрудничества власти и населения, направленная на защиту
интересов последнего. При таком подходе необходимо, чтобы население региона осознавало существующие демографические риски
и идентифицировало себя с территорией проживания.
Региональная стратегия демографической безопасности в рамках
нарратива саморегуляции может быть рассмотрена через призму культуры компромисса. В. Н. Кузнецов, анализируя безопасность в контексте социологии компромисса, определяет ее как «сетевую устойчивую
совокупность необходимых и достаточных факторов надежно обеспечивающих: достойную жизнь каждого человека, защищенность всех
структур жизнеспособности семьи, общества и государства; их цели,
идеалы, ценности и интересы, их культуру и образ жизни, традиции от
неприемлемых рисков, от внутренних и внешних вызовов и угроз; способности эффективно предотвращать формирующиеся опасности на
37
основе культуры компромисса по поводу благополучия и справедливости для всех» [57].
Таким образом, культура компромисса становится основой взаимодействия регионов при согласовании их интересов развития.
Исследовательские стратегии демографической безопасности
и нарратив «демографическая война»
В рамках политической социологии и социологии безопасности
значительное внимание уделяется нарративу демографической войны.
И. Медведева и Т. Шишова анализируют этот феномен через призму
информационных войн:
«По сути, против нашей страны развязана демографическая
война. Но мы имеем дело с войной нового поколения, которая ведется
по законам информационных войн. А значит, основной упор делается
на информацию, вернее, – дезинформацию противника. И на эти приманки многие политики-патриоты пока успешно ловятся. Этих приемов множество, но основной принцип один: то, что несет погибель, подается как благо… Конечно, если бы было официально заявлено, что
в и без того вымирающей стране государство принимает программы,
препятствующие рождению детей, это общество однозначно восприняло бы это как геноцид. Но так, естественно, никто не заявляет,
а напротив, говорят об „охране репродуктивного здоровья“, „репродуктивных правах“, „безопасном материнстве“, „ответственном родительстве“, „здоровом образе жизни“. Не правда ли, прекрасно звучит, хоть
и не совсем привычно? Ну, а то, что это типичный Орвелл, поскольку
истинный смысл подобных понятий прямо противоположен их благородной упаковке, сходу мало кто улавливает. Разве что люди, которые
помнят, как называлась гитлеровская программа уничтожения „неполноценных’. Она называлась очень похоже – „Здоровье нации“» [63].
Когнитивно-цифровой аспект демографической войны представляет экзистенциальную угрозу: «Физическая, цифровая и ментальная
личности слились в социальных сетях, на цифровых площадках как бы
с целью улучшить человека, но в итоге это есть выход на поле боя
с неким актором, который ведет войну с человечеством. Речь идет про
власть богатейших людей мира, использующих искусственный интеллект как преимущество для жесткого социального неравенства, социального рейтингования, цифрового рабства, стремящих размыть человеческую идентичность» [61].
38
Современные исследования подчеркивают возрастающую роль
политической воли в демографических процессах: «Если раньше, с самого момента возникновения цивилизации, развитие и прогресс были
обусловлены в большей части общими социальными и природными
факторами, то сегодня уже можно констатировать, что наше будущее
в наибольшей мере определяется властью и управлением, а не внешними условиями и наличием ресурсов… Мощь управления человеческими сообществами во всевозрастающей мере направляется не на общий прогресс и процветание, а на преднамеренное сокращение численности населения. И война как метод сокращения населения еще далеко
не самый эффективный способ. В качестве гуманного способа достижения объявленной цели Мальтусом и его последователями было предложено ввести контроль над рождаемостью» [21, с. 68]. Таким образом,
на основе возникшей концепции управляемого снижения рождаемости
Теодора Мальтуса (1798) была заложена теоретическая база управляе-
мого сокращения населения, отталкивающаяся от тезиса ограниченности ресурсов.
Сокращение численности населения посредством стратегии «мяг-
кой силы», осуществляемое обманным путем под предлогом заботы
о судьбах человечества, уже приносит результаты, как отмечают исследователи современных демографических процессов, и в дальнейшем
будет иметь серьезные последствия. Например, Е. Варшавский констатирует: «общемировая рождаемость уже сейчас балансирует на грани
воспроизводства; кроме Афганистана и Африки, весь мир вступил в так
называемую „демографическую зиму“. В мировом масштабе такая тенденция означает, что приблизительно к 2120 году человечество будет
почти вдвое меньше нынешнего. Без всяких войн и космических катаклизмов» [21]. По сути, это демографическая война, объявленная всему
человечеству.
Нарратив «демографическая война» присутствует и в экспертном
дискурсе при разработке стратегий демографической безопасности.
Специалисты, занимающиеся вопросами демографической безопасности, отмечают агрессивную политику международных организаций,
продвигаемую в России заинтересованными акторами. Так, И. Юмашева указывает: «Принятые на международном уровне меры привели
к беспрецедентным социальным, моральным и демографическим изменениям. Если рассматривать усилия по сокращению рождаемости геополитического противника как военные действия, то становится
39
очевидно, что война нам объявлена уже давно. В России суммарный
коэффициент рождаемости находится ниже уровня воспроизводства,
и дополнительные факторы, влияющие на отказ или невозможность
рождения женщинами детей, приближают дату исчезновения народа
с исторического горизонта» [117].
В данном контексте следует выделить инструменты ведения информационно-психологических войн, в том числе в демографической
сфере. Одним из эффективных манипулятивных механизмов является
технология «окно дискурса»: «Ус т а н а в ли в а ю т с я н е к и е р а м к и, п р е д п о лагающие диаметрально противоположное отношение к проблеме.
В таких рамках идею не всегда обсуждают открыто. Мнение об ее целесообразности со временем меняется. Впоследствии идея может быть
одобрена всеми социальными группами и закреплена законодательством. Технология действует незаметно, но эффективно, поскольку изменение точки зрения происходит последовательно и системно. Общество при этом не подозревает о том, что на него оказывается психологическое воздействие» [2]. Подобные «окна дискурса» использовались,
например, для снятия ответственности за аборты со всех вовлеченных
сторон, легализации однополых союзов или оправдания изъятия детей
из семей.
Эксперты подчеркивают, что новая стратегия безопасности
должна переориентировать демографическую и семейную политику на
такие показатели, как рост числа семей и семейных граждан, сделав их
основой данных политик вместо исключительного акцента на рождаемости и продолжительности жизни. По мнению специалистов
(М. А. Смирнов, Ю. В. Крупнов, И. А. Юмашева и др.), кризис института семьи представляет собой экзистенциальную угрозу для России [94].
Отдельного внимания заслуживает интерпретация феномена
«чайлдфри» (добровольной бездетности) в российских исследованиях
демографической безопасности как антидемографической и антирепродуктивной концепции, инспирированной с Запада. Например,
И. В. Белобородов характеризует «чайлдфри» как форму демографической диверсии и демографического терроризма, выражающегося в сокращении численности населения посредством таких методов, как
вазэктомия, аборты, стерилизация, контрацепция и др. [10].
Противодействие подобным угрозам требует формирования в общественном сознании позитивного образа семьи через информа-
40
ционную политику, подчеркивающую ключевую роль и авторитет отца,
ценность детей как мотиватора развития, включение «детского компонента» в пенсионную систему, а также поддержку дезурбанизации, создающей условия для роста рождаемости за счет более благоприятной
среды по сравнению с городскими агломерациями.
Исследовательские стратегии демографической безопасности
и нарратив «демографическое поведение»
Следует выделить два ключевых аспекта. Во-первых, прикладные
социологические исследования демонстрируют зависимость интерпретации демографической безопасности от этнокультурного контекста [53; 85; 96]. В данном ракурсе демографическую безопасность
можно определить как развитие и функционирование популяции в ее
возрастных, половых и этнических характеристиках с учетом национальных интересов государства, включая обеспечение суверенитета,
территориальной целостности и сохранение геополитического статуса
[47]. Это определение успешно применяется в полевых исследованиях.
Примером может служить социологический анализ демографиче-
ской ситуации в России, проведенный в рамках проекта Российского
научного фонда «Демографическое поведение населения в контексте
национальной безопасности России» [35], по результатам которого
были разработаны рекомендации для органов государственной власти.
Во-вторых, прикладные исследования показывают, что изучение
нарративов демографической безопасности требует анализа установок
и рисков, связанных с различными аспектами демографического поведения (репродуктивным, самосохранительным, миграционным и матримониальным) [97].
Методология и структура полевого социологического исследова-
ния. Исследование проводилось в три этапа.
1. Рекрутинг участников для фокус-групп по теме «Демографическая безопасность государства» через преподавателей казанских вузов
(2022/23 учебный год, 13 кейсов). Критерии отбора: студенты вузов, ранее не участвовавшие в фокус-группах, идентифицирующие себя с русской, татарской, таджикской или туркменской этническими группами [97]. В сентябре 2023 учебного года были проведены еще три отбора методом фокус-группы с представителями казахских, узбекских
и киргизских этнических групп, что дало возможность сравнить результаты.
2. Проведение фокус-групп по гайду рефлексивного построения.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]