Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Старику снились львы...» Штрихи к портрету писателя и спортсмена Эрнеста Миллера Хемингуэя; Пять рассказов Э. Хемингуэя
.pdf
вытекающую из меня красную струю, я сказал Грегорио,
что, пожалуй, мне лучше спуститься вниз, а ему — опустить якорь и позволить Роберто, рыбачившему недалеко
на своем катере «Тин Кид», подойти к нам. Затем я велел
Мэри взять рулон туалетной бумаги и сделать из нее
комки, которые я приложил к ране. Она была добра,
проявила быстроту реакции и присутствие духа, и, когда
Роберто подплыл к нам, мы взяли марлю и пластырь и
наложили жгут около левого глаза. Так мне удалось избежать большой потери крови.
На самом деле — замечательно кровавая история.
Можно было бы продать ее в журнал. Если бы Роберто
не оказался рядом, я бы умер, истекая кровью. Теперь
глаз видит нормально, после третьей перевязки он почти
очистился, боль ушла, но врачи говорят, что поражения
были слишком глубокие, чтобы снимать швы. Не выношу, когда у меня что-то болит. Просто не представляю,
как можно валяться в постели без женщины, хорошей
книги или «Морнинг телеграф». Вот почему в этот раз
решил вообще не лежать в кровати — кроме ночных часов. Знаешь, я уже чертовски устал от этих травм черепа.
У меня были три довольно тяжелых в сорок четвертом —
сорок пятом годах, две — в сорок третьем и немало других до того, начиная с тысяча девятьсот восемнадцатого.
Не слушай, если говорят, что все они — от неосторожности или моего знаменитого желания пообщаться со смертью. По крайней мере, я такого не помню и уверен, что
память мне не отказывает. Тем не менее с этого случая
на «Пилар» и началась моя депрессия.
Я после этого случая захромал через несколько дней.
У меня сильно заболели обе ноги, действительно очень
сильно, и тогда какое-то ничтожество, чье имя я даже
сейчас не хочу называть, стал говорить, что я выдумываю
эту боль! Я потребовал сатисфакции. Мне сделали рентген и на снимке увидели семь осколков в правой икре,
одиннадцать — в левой, и еще фрагменты разрывной
пули — тоже в левой. Один фрагмент давил на нерв.
Врач хотел резать. Но этот фрагмент стал двигаться. Сейчас он завис в удобном месте и зарос оболочкой. Икра
61
ноги — вполне приличное место для обитания осколков,
добро пожаловать в любое время.
Теперь я в полном порядке. Сбил давление до ста сорока на семьдесят и не принимаю никаких лекарств. Не читаю рецензий на «За рекой...» — не оттого, что боюсь повышения давления, а просто они столь же интересны и
поучительны, как списки белья, отдаваемого в прачечную.
(Надо сказать, что отклики на «За рекой, в тени деревьев» были весьма недоброжелательны. В первый раз со
времен появления в 1924 году сборника рассказов «В
наше время» критики так писали о Хемингуэе и его новом романе. Наверное, во многом именно это и было
причиной его депрессии.)
— Кстати, Джон О’Хара в «Нью-Йорк тайме» назвал
тебя самым великим писателем после Шекспира, — сказал ему Хотчнер..
— Именно это повысило мое давление до двухсот сорока. Мне никогда не удавалось узнать от критиков чтонибудь полезное. В этой книге я ушел в сложную математику, начав с простой арифметики, дошел до геометрии и алгебры. Следующим этапом будет тригонометрия.
Если они этого не понимают, ну их к черту.
И эта опасная травма не была последней... 21 января
1954 года во время охоты в Африке самолет «Сесна-180»,
на котором он летел с Мэри, потерпел аварию в районе
водопада Мерчисон-Фоллз. К счастью, пилот и чета
охотников остались живы, хотя Мэри сломала два ребра,
а Эрнест в который уже раз раздробил колено. Но он не
сказал об этом жене и пилоту, потому что всем требовалось присутствие духа и спокойствие в ночном лесу, кишащем дикими зверями. Эрнесту было не до своих, как
он выразился, болячек.
В тот день телеграфные агентства всего мира передали
скорбную весть о гибели лауреата Нобелевской премии
Хемингуэя и его жены... Не зная, что он уже похоронен
и оплакан родственниками и почитателями, Хемингуэй
кидал камни в буйных слоних, которые загнали его на
скалу и пытались достать оттуда хоботами, чтобы растоптать непрошеного гостя, попавшего в их владенья... По-
62
мощь пришла нежданная-негаданная: на реке показался
катер. Как потом оказалось, на этом судне отмечали «золотую свадьбу» английские туристы и им захотелось побывать у знаменитого водопада Мерчисон-Фодлз... А
если бы им вздумалось проплыть по озеру Альберта или
Белому Нилу, то никто бы не узнал, где потерпели аварию пассажиры «Сесна-180». Случайность? Но в многообразии случайностей часто есть неумолимая логика.
Когда Хемингуэй с пострадавшими в тот же день добрался до деревеньки Батиаба, там тоже случайно оказался
летчик Картрайт, безуспешно разыскивавший их в течение дня... Едва они взлетели на самолете «Хэвиленд», как
аэроплан рухнул вниз. Благо, что высота была небольшой. Но от сильного удара о землю начался пожар. Хемингуэй вышиб плечом дверь самолета, вытащил из горящей кабины Мэри, помог выбраться пилоту.
Он нес Мэри на руках, а сам истекал кровью, которая
залила всю голову.
Позднее в очерке «Рождественский подарок» Хемингуэй с присущим ему юмором скажет: «Прежде всего я
пожалел о том, что при аварии обоих самолетов с нами
не было сенатора-республиканца от штата Висконсин
Джозефа Маккарти. Я всегда испытывал некоторое любопытство в отношении видных общественных деятелей; и
вот я подумал, как повел бы себя сенатор Маккарти, попади он в эту переделку... И я задал себе вопрос: был ли
бы он неуязвим, временно лишившись своей сенаторской
неприкосновенности для тех разнообразных зверей, в
чьем обществе мы недавно находились?..»
Даже в больший беде, терпя физические мучения, Хемингуэй не сосредоточивался на своих болях, а думал о
том, что происходит в мире, в его стране. Он вспомнил
об «охотнике за всеми врагами истинно американского
образа жизни» Маккарти, потому что возненавидел его
как поборника войны с прогрессивными людьми, той
войны, о которой Хемингуэй говорил когда-то: «Мы
вступаем в пятьдесят лет необъявленных войн. Я записался на весь срок». Записался, естественно, в лагерь тех,
кто не сдавался под гнетом Маккарти.
63
Он улыбался, а в госпиталь к нему привезли газеты
чуть ли не со всей планеты, прессу с некрологами. «Даже
я не смог бы так хорошо написать о себе», — он снова
шутил. А ведь диагноз врачей, обследовавших его, не
умещался на целой странице: разбита голова, повреждены колено, позвоночник, кишечник, печень, почки, временно потеряно зрение левым глазом, утрачен слух левым ухом, зафиксированы растяжения связок в правой
руке и плече, отмечена травма левой ноги, вызывают тревогу ожоги на лице, руках и голове...
Он и эти напасти переборол. А когда чуть-чуть поправился, то попросил отвезти себя на рыбацкой лодке на
берег Индийского океана в Шимони. А вот там-то, в
охотничьем лагере, его подстерегло очередное «чрезвычайное происшествие»: начался лесной пожар. Больной
Хемингуэй бросился тушить пламя, поскользнулся, упал
в огонь. Когда его вытащили из костра, то спасатели
ужаснулись, увидев тяжелые ожоги ног, груди, рук и губ...
Он выстоял и на этот раз, выстоял, потому что сам на
весь мир заявил в повести, получившей Нобелевскую
премию: «Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения. Человека можно уничтожить, но его нельзя победить». Наверное, он и о себе мог бы написать: «Старику снились львы...» Этими словами он кончал «Старика и
море», этими словами он утверждал торжество жизни.
Неутомимый оптимист, преследуемый невзгодами, он честно проверял хронометр своей жизни и творчества:
«Надо быстрее работать. Теперь так рано темнеет... После госпиталей, собранный по частям, он возвращался к
жизни, чтобы работать и радовать людей каждой новой
книгой. «Я буду писать как можно лучше и как можно
правдивее, пока не умру. А я надеюсь, что никогда не
умру», — в этих словах он весь, великий жизнелюб, честный и мужественный человек, неповторимый писатель...
Он никогда не забывал, как расстался с жизнью его
отец. Однажды он остановился на ночь во французском
городе Монпелье. На улицах шумел праздничный карнавал. Хемингуэй с друзьями медленно шел мимо предсказателей будущего, тиров, игровых комнат, где с помощью
64
ловкости и удачи можно было сорвать хороший куш. Писатель вдруг захотел возобновить стрельбу по голубям, но,
когда он остановился перед тиром, то вдруг передумал:
— Если я возьму в руки ружье, боюсь, скорее пристре-
лю себя, чем голубя.
Его беспрестанно продолжали беспокоить травмы, и,
хотя он уже не жаловался, друзья всегда могли по виду
его лица сказать, когда у него появлялись боли. В конце
концов он решил навестить в Испании доктора Мадиноветиа, своего старого друга и одного из самых известных
мадридских врачей. После осмотра доктор сказал:
— Вы должны были бы умереть сразу после авиакатастрофы. Поскольку вы этого не сделали, то должны были
умереть от ожогов. Кроме того, вы должны были умереть
в Венеции. Но раз всего этого не случилось и вы еще
живы, то и не умрете, если будете хорошим мальчиком и
станете делать то, что я скажу.
Он посадил писателя на строгую диету и ограничил
потребление алкоголя до двух порций в день, не считая
двух бокалов вина в течение одного приема пищи.
«Он жил... неистово» — лучше, чем брат, о Хемингуэе
не скажешь. Эрнест был в постоянном напряжении. А
когда быт становится пресным, то он умел его разнообразить. Писатель, к примеру, испытывал мужество, входя
в клетку со львом. А однажды в минуту откровенности
он сам рассказал А. Хотчнеру, который собирал материал
для его биографии, об эпизоде в заповеднике на северозападе Америки. Обитал там наглый бурый медведь, который отравлял жизнь всем путешественникам. Обычно
он выходил на шоссе и не давал проезда машинам. В
конце концов заповедник начал терять клиентов, потому
что ездить туда стало опасно. Узнав об этом Хемингуэй
решил «поговорить» с медведем. Хозяин леса оказался на
месте. Огромный, он поднялся во весь рост посередине
дороги как автоинспектор, требуя остановки. Верхняя губа медведя была оттянута в усмешке и как бы говорила:
«Ну что, испугался, человечек?»
Хемингуэй вышел из машины и направился прямо к
медведю, крича: «Ты что же, не понимаешь, что ты все-
65
го-навсего жалкий бурый медведь?! Как же ты, паршивый сукин сын, набрался такой наглости, чтобы стоять
здесь и не давать проезда машинам? Жалкий ты медведь,
к тому же еще и бурый, даже не белый и не гризли!»
Хемингуэй рассказывал, что после того, как он все это
выложил ему, бедняга медведь повесил голову, опустился
на четыре лапы и убрался с дороги. Хемингуэй унизил
его. С тех пор, как свидетельствовали работники заповедника, при приближении машин медведь метался за деревьями, ломал стволы от бессильной злобы, стыда: он
словно вспоминал о том унижении, которое он испытывал, когда Хемингуэй «читал ему нотацию»...
Этот эпизод только внешне юмористичен, но можно
представить, как нелегко было Эрнесту решиться на открытый «диалог» с отнюдь не мирным зверем.
Хемингуэй сумел найти «общий язык» и с белым медведем. О забавном эпизоде в нью-йоркском цирке братьев Ринглинг рассказывает Хотчнер:
«Все служащие цирка окружили Эрнеста, прося его
пообщаться с их подопечными. Хемингуэй заметил, что
он только раз по-настоящему беседовал с диким зверем,
и это был медведь. Тотчас смотритель, ответственный за
медведей, повел его за собой.
Эрнест остановился у клетки с белым медведем и стал
наблюдать, как зверь меряет тесное пространство своего
пристанища.
— У него плохой характер, мистер Хемингуэй, — предупредил смотритель Эрнеста, — лучше пообщайтесь с
тем бурым медведем — у него прекрасное чувство юмора.
— Нет, я должен поладить с этим, — сказал Эрнест,
не отходя от клетки. — Правда, я довольно давно с медведями не общался, мог выйти из формы.
Смотритель заулыбался. Эрнест подошел к клетке
вплотную и начал говорить — голос его звучал мягко, музыкально... Медведь остановился. Эрнест продолжал говорить, и, признаюсь, я никогда раньше не слышал от
него таких слов, а вернее, звуков. Медведь слегка попятился, а потом сел, уставился на Эрнеста и вдруг принялся издавать странные носовые звуки, подобные тем, что
66
можно услышать от пожилого джентльмена, страдающего
тяжелым катаром.
— Черт возьми! — воскликнул пораженный смотри-
тель.
Эрнест улыбнулся медведю и отошел от клетки.
Вконец сбитый с толку медведь смотрел ему вслед.
— Я говорил по-индейски. Во мне течет индейская
кровь. Медведи любят меня. Так было всегда».
Действительно, Хемингуэй изумительно знал природу — леса и реки, нравы и повадки их обитателей. Мы
упомянули о том, что дедушка Хемингуэя подарил ему,
десятилетнему, «заправдашнее» ружье. А другой дедушка — Тайли Хэнкок — научил его удить рыбу в самых
«рыбных» местах. Давая свой спиннинг Эрнесту, он открыл ему секреты ловли «на мушку», которых не знал
никто. Мальчика влекли к Тайли моржовые усы деда и
бесконечные рассказы о том, как тот на паруснике в
юности обошел весь свет, видел Тихий и Индийский, несколько раз пересекал Атлантический океан. Воспоминания об этих похождениях разжигали во впечатлительном
ребенке страсть к путешествиям.
И хотя в детстве маршруты Эрнеста контролировались
родителями, он все же умудрялся путешествовать, спать
под открытым небом, косить сено, соревнуясь с взрослыми, он мог часами наблюдать за птицами и животными
во время походов по берегам реки Иллинойс и по озеру
Цюрих в Висконсине.
Многие из этих впечатлений он отдаст позднее Нику
Адамсу, фактически своему прототипу. Прочитаем несколько строк из рассказа «На Биг-Ривер»:
«...Ник смотрел на бочаг с моста. День был жаркий.
Над рекой вверх по течению пролетел зимородок. Давно
уже Нику не случалось смотреть в речку и видеть форелей. Эти были очень хороши. Когда тень зимородка
скользнула по воде, вслед за ней метнулась большая форель, ее тень вычертила угол; потом тень исчезла, когда
рыба выплеснулась из воды и сверкнула на солнце; а когда она опять погрузилась, ее тень, казалось, повлекло течением вниз, до прежнего места под мостом, где форель
67
вдруг напряглась и снова повисла в воде, головой против
течения.
Когда форель шевельнулась, сердце у Ника замерло.
Прежнее ощущение ожило в нем.
Он повернулся и взглянул вниз по течению. Река уходила вдаль, выстланная по дну галькой, с отмелями, валунами и глубокой заводью в том месте, где река огибала
высокий мыс.
...Ник был счастлив. Он расправил ремни, туго их затянул, взвалил мешок на спину, продел руки в боковые петли и постарался ослабить тяжесть на плечах, налегая лбом на широкий головной ремень. Все-таки мешок был очень тяжел. Слишком тяжел... Дорога все время шла в гору. Подниматься в гору было трудно. Все
мускулы у Ника болели, и было жарко, но Ник был счастлив. Он чувствовал, что все осталось позади, не нужно
думать, не нужно писать, ничего не нужно. Все осталось
позади».
«Все осталось позади» — так только казалось, потому
что в то время все лишь начиналось. Юркая форель —
это пролог его «рыбацких и рыболовных» рассказов и
очерков. Многие из них будут написаны в начале тридцатых годов, когда в поселке Ки-Уэст на Флориде он увлечется «сражениями» с гигантскими рыбами и избороздит
Мексиканский залив и Карибское море, гоняясь за самыми большими. Мелкими он не интересовался, легкая добыча оставалась для других.
Это было в трудные для литературной работы дни,
когда старые жизненные наблюдения уже нашли претворение в повестях и рассказах, а новые впечатления еще
не накопились.
«Писать чертовски трудно, — признавался он брату. —
Если я встаю рано и у меня все идет хорошо, возникает
приятное чувство, что я «заработал» свой отдых, что вы,
ребята, ждете в гавани того момента, когда мы выйдем в
море и что остаток дня я буду на воде с вами. Если у
меня ничего не выходит, то я знаю, что остаток дня не
доставит мне удовольствия. Предвкушение хорошего отдыха помогает мне лучше писать».
68
Дом популярного автора «Фиесты» в Ки-Уэсте всегда
был полон гостей: съезжались сестры и брат, привозили
сына Бэмби, не было отбоя от всякого рода друзей — в
кавычках и без оных. И каждому Эрнест уделял внимание...
Грегори Хемингуэй даже через шестьдесят лет с восторгом вспоминал о тех счастливых днях:
«Охота на уток открылась осенью, и поскольку папа
уговорил мою мать разрешить мне пропустить несколько
недель школы, я еще ненадолго задержался. Сначала все
для меня было странно. Мертвые дикие утки так походили на моих ручных друзей, если не считать того, что их
оперение было обычно запятнано кровью и они не двигались и не крякали. Но я заставил себя прекратить сравнивать. Папа не читал мне благочестивых лекций о том,
что мы «даровали смерть», не говорил всего того, что говорил позже, когда для него самого, больного и усталого,
смерть казалась, вероятно, даром. Я помню лишь, как,
подняв раненую утку, он сказал мне: «Скрути ей быстро
шею, пусть не мучается».
Я привык убивать с детских лет, и много позже, уже в
Африке, стал похож на того героя из «Недолгого счастья
Фрэнсиса Макомбера», который мог убить кого угодно,
абсолютно кого угодно. Но только тогда, а не теперь. Сегодня и я чувствую жизнь даже в дереве и вздрагиваю,
когда его метят, и я знаю, что оно обречено на смерть. Наверное, мгновение дара смерти приближается и ко мне.
...В 30-е годы, еще до того, как мои родители развелись, весну и начало лета мы иногда проводили на Бимини, небольшом островке в группе Багамских, в сорока
семи милях к востоку от Майами. Бимини расположен
на восточной границе Гольфстрима...
Вся наша семья — мама, мои братья Джек и Пэт, которым тогда было 14 и 9, я сам и моя няня Ада — могли
путешествовать на папином прогулочном катере «Пилар».
«Пилар» — посудина, «построенная по папиному заказу»,
под чем, как я вскоре понял, понималось «судно, приспособленное для рыбной ловли, не для праздных прогулок». Что это означало, я узнал позже: после заказа луч-
69
ших моторов и специально оборудованной площадки для
рыбака у папы кончились деньги, их не осталось на то,
чтобы сделать судно комфортабельным. Ловить тунца
папу учил Майк Лернер... «Эрнест, эту рыбу вытаскивай
сразу. Как только она заглотит крючок и начнет вырываться — почти вертикально уходит вниз и погибает от
резкого перепада давления. И приходится тащить с глубины по крайней мере пятисот метров от четырехсот до
восьмисот фунтов мертвого груза — и нужно успеть до
того, как акулы почувствуют запах крови. Но здесь вокруг чересчур много акул. Стоит лишь одной найти твою
рыбу и атаковать ее, как является еще с десяток акул, и
начинается свалка, чтобы урвать кусок побольше, — рыбу
растаскивают по частям...»
В тот вечер в одном из баров Билл Лидс, закоренелый
пьяница и опытный рыбак, задал, наконец папе вопрос,
который волновал всех с момента его приезда. «Эрнест,
ты действительно думаешь вытащить целую рыбу?» —
«Сомневаюсь, Билл. Но попытаться можно. Завтра мы
это и сделаем».
На следующее утро мы поднялись спозаранку и позавтракали еще до рассвета. Папа непременно хотел сняться
с якоря до восхода солнца. Ночью начал дуть сильный
ветер, и, пока мы преодолевали прибой и выходили в
Гольфстрим, океан вскипал белыми барашками. Подпрыгивая на волнах, мы не видели, как менялись оттенки
воды — она просто казалась грязно-синевато-серой...
Вскоре я скорчился пополам и в тот день так и не смог
принять вертикальное положение. Все время словно
спал, очнувшись только когда принесли обед, что делалось из добрых побуждений, но казалось тогда актом намеренной жестокости. Первые несколько раз, когда мне —
еще в Ки-Уэсте — становилось плохо в море, папа возвращался и высаживал меня на берег. Но я понимал, что
в этом есть что-то недостойное, к тому же взрослым, конечно, не хотелось терять полдня, отведенного для рыбной ловли. Я был преисполнен решимости не отступать,
кажется, уже тогда я пытался подражать твердости характера моего отца.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]