Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Старику снились львы...» Штрихи к портрету писателя и спортсмена Эрнеста Миллера Хемингуэя; Пять рассказов Э. Хемингуэя
.pdf
каких-то агентов ФБР, или марсиан, или финансового
краха. Жена Мэри не могла понять, чего он боится больше, врач честно поставил диагноз, и диагноз этот тоже
был страшным: паранойя. Папе Хему, конечно, сказали,
что во всем виновато давление...
...Когда-то очень давно, вскоре после гибели отца и
задолго до его собственной смерти, мать вдруг прислала
ему посылку. В ней был шоколадный торт, ее собственные картины и — револьвер, из которого застрелился
отец. Зачем она это сделала, никто так и не смог понять,
а потом об этом и вовсе забыли.
Лестер Хемингуэй боготворил старшего брата с самого
детства: Эрнест был большим, сильным, потом стал известным, потом — знаменитым, потом — кумиром Америки. Лестер был младше на 16 лет и изо всех сил старался
брать с него пример. Он тоже увлекся боксом, заставил
себя полюбить охоту, рыбалку, журналистику и даже войну. Лестер, пожалуй, оставался единственным родственником, кто мог приезжать к Эрнесту в гости, слушать истории и пить вино...
В 1944-м в Лондоне, когда он служил в киногруппе
военной хроники армии США, Лестер встретился с братом и его новой пассией, Мэри Уэлш. Мэри ему понравилась. Впрочем. Лестеру нравились решительно все
женщины брата, решительно все его поступки и абсолютно все его романы, рассказы и повести. О своих собственных романах он, к сожалению, этого сказать не мог.
Самым значительным из того, что создал Лестер, стали,
бесспорно, воспоминания «Мой брат. Эрнест Хемингуэй», изданные в 1962 году, через год после самоубийства
Эрни. Эти мемуары долгое время служили главным источником для биографов, и Лестер охотно отвечал на их
вопросы — было видно, что он подражает старшему брату даже после его смерти.
Когда в 1982 году Лестер Хемингуэй покончил жизнь
самоубийством (он тоже застрелился), американская
пресса заметила, что, видимо, в этой семье суицид становится устойчивой привычкой. И не ошиблась...
Старшая внучка писателя — Марго Хемингуэй скончалась 2 июля 1996 года при загадочных обстоятельствах в
151
собственной квартире в Санта-Монике в возрасте 41 года. Это произошло через 35 лет после того, как покончил
с собой ее дед — ровно день в день.
С родителями своими она давно не общалась, с обоими мужьями развелась. Детей, готовых оплакать ее, у
нее не было. Подруга, обеспокоенная тем, что Марго не
отвечает на телефонные звонки, забралась по приставной
лестнице в окно и увидела на кровати тело, уже настолько разложившееся, что для окончательной идентификации пришлось обращаться к записям дантистов. А потом
в комнате Марго нашли пустую упаковку от сильнодействующего снотворного: очевидно, она приняла смертельную дозу. Газеты отделались констатацией факта; не
слишком знаменитая актриса, не слишком удачливая фотомодель, не слишком добропорядочная женщина средних лет, питавшая слишком очевидную слабость к алкоголю, умерла, возможно, из-за передозировки. Но возможно, и нет.
Марго Хемингуэй подавала надежды, и перспективы у
нее были блестящие. Даже детство ее было не обойдено
вниманием: отчасти из-за того, что она была внучкой кумира нации, отчасти — из-за способности ездить на велосипеде без рук. «Марго — единственный известный
нам ребенок, — писали в газетах, — умеющий кататься
на двухколесном велосипеде, положив ноги на руль и
держа в одной руке мороженое, а другой помахивая всем
прохожим.
Она рыбачила, лазила по горам и была очень похожа
на дедушку... Только в отличие от него любила теннис.
Она изо всех сил защищала своего деда и охраняла его
память. Рассказывают, что как-то Марго избила Франсуазу Саган, когда та неосторожно назвала Хемингуэя «третьеразрядным писателем». Придя в себя на полу после
страшного удара, Саган изменила свое мнение и произнесла: «Ваш дедушка был великим писателем».
По другим рассказам, это действие произошло с женой режиссера Клода Лелюша, прославленного фильмом
«Мужчина и женщина». Жена Лелюша осмелилась усомниться том, что Хем — гениальный писатель. Ее ссора с
мадам Лелюш чуть не закончилась тюрьмой. Дело проис-
152
ходило на вечеринке у Бернара Фуше, где были Депардье, Челентано и высокопоставленные политики и финансисты. Мадам Лелюш, не заметив рядом с собой Марго Хемингуэй, якобы, сказала: «Нет, что ни говорите, а
американской литературе до французской далеко. Этот
их разрекламированный Хемингуэй не стоит и трех строчек нашего Рене...» Марго, услышав этот пассаж, окликает мадам Лелюш, та оборачивается и получает хук слева.
Летит в нокдаун, а когда поднимается, слышит яростный
голоса Марго: «Ну что вы думаете теперь о прозе Хемингуэя?»
Испуганная Лелюш поспешила заверить всех, что не
читала ничего в жизни лучше, чем «Старик и море».
Лет за десять до гибели Марго единственный раз в
жизни ездила на корриду, специально выбрав Памплону,
где любовался этим зрелищем Эрнест Хемингуэй. И пришла в ужас. Умирающий бык метался по арене, из его
ноздрей хлестала кровь. «Мне казалось, все это происходит со мной», — сказала тогда Марго, впервые разойдясь
во вкусах с дедом.
Чувствуя, что в ней происходит распад личности Марго пыталась бороться. Даже выступила в телевизионной
передаче о людях, возвращающихся к нормальной жизни.
Глядя в камеру, Марго произнесла несколько банальных
фраз, но вдруг замолчала и... разрыдалась. А потом сказала сквозь слезы: «Я побывала в аду и теперь возвращаюсь
обратно. А если не смогу, то в запасе у меня всегда останется самоубийство. Иногда мне кажется, что это не самый худший выход...»
В устах человека, чьи прадед, дед и его родной брат
покончил с собой, это звучало не просто как случайная
фраза...
Марго была пятым человеком в роду Хемингуэев, кто
свел счеты с жизнью...
Какой-то необъяснимый рок...
Прах писателя покоится в Солнечной долине, в той
самой долине, где свистят ветер в ушах горнолыжников,
где, как горох, мелькают цветные костюмы слаломистов,
где звучит неумолчная мелодия скорости — Серенада
Солнечной долины.
153
Вокруг него кипит жизнь. Вот какой-то горнолыжник
«стремительно полетел вниз, в его сознании ничего не
осталось, кроме быстроты — чудесного ощущения быстроты и полета. Он въехал на небольшой бугор, а потом
снег начал убегать из-под его лыж, он понесся вниз, вниз,
быстрей, по последнему крутому спуску. Согнувшись, почти сидя на лыжах, стремясь, чтобы центр тяжести пришелся, как можно ниже, он мчался в туче снега, словно в
песчаном вихре, и чувствовал, что скорость слишком велика. Но он не замедлил хода. Он не сдастся и удержится».
В царстве лыжников спит Хемингуэй — спокойный и
умиротворенный. А на могильном его холме застыла, как
бы прыгнувшая из той, прежней, бурной жизни, африканская антилопа. Грациозная, стремительная, почти живая. Уж не от имени ли всех «братьев наших» больших и
меньших, уважать достоинство которых призывал Хемингуэй, прыгнула она сюда — через океан — с какого-то из
зеленых африканских холмов, прыгнула и пронзительнощемяще застыла в бронзе...
А ведь прав был тот, кого при жизни называли «Человеком ХХ века. Мужчиной ХХ века. Личностью ХХ века»:
«...человек не создан для поражений. Его можно уничтожить, но победить — нельзя».
Человек может проиграть, но не должен терпеть поражение. Оно должно стать отправной точкой для восхождения к победе...
Признавая правоту великого писателя, признаем, и то,
что его девиз воплощался в жизнь.
Разумеется, Хемингуэй не создавал учебных пособий
для людей риска. Он писал рассказы, повести и романы,
а не катехизис для мужественных и отважных.
И все же именно эти люди были его взыскательными
ценителями и самыми внимательными читателями.
Думается, именно их признание непреходящей ценности творчества Хемингуэя явилось самой ценной наградой в призовой коллекции писателя.
И в подтверждении этому последние строки в этой
книге.
154
За несколько месяцев до смерти писателя открылась
космическая эра человечества.
Полет Юрия Гагарина давно признан эпохальным яв-
лением, его короткая прекрасная жизнь стала легендой.
Единственный писатель, о котором вспомнил в космосе первый гражданин Вселенной, был Эрнест Миллер
Хемингуэй....
— Случайно? — Нет. — Ассоциативно? — Возможно...
Но, пожалуй, не только ассоциативно.
...Двенадцатого апреля 1961 года, 10.15 — подлет к африканскому континенту: «Мелькнула мысль, что где-то
там, внизу, находится вершина Килиманджаро, воспетая
Эрнестом Хемингуэем в его рассказе «Снега Килиманджаро».
Мысль мелькнула тогда, когда Гагарин принял команду на подготовку бортовой аппаратуры к включению тормозного двигателя.
По свидетельству человека, который отвечал за подготовку космонавтов — Николая Петровича Каманина, Гагарина тревожил момент приземления.
Генерал писал 5 апреля 1961 года: «...Во время облета
района посадки, наблюдая оголенную, обледенелую землю, Гагарин со вздохом сказал: «Да, здесь можно здорово
приложиться»».
Но ведь недаром Каманин опубликовал эту запись через много лет, после первого космического старта и книгу свою назвал «Скрытый космос».
Во время полета о его сложностях знали лишь несколько людей и все они сознавали, насколько велика
была степень риска.
Сам Гагарин, в записях полета, в целом выдержанных
в официозно-оптимистическом тоне, все же задает вопрос: «А как будет на последнем, завершающем этапе полета? Не поджидает ли меня непредвиденная опасность...
Я определил местоположение корабля и был готов взять
управление в свои руки».
Итак, несомненно, Юрий Гагарин вспоминает о «Снегах Килиманджаро» в самый тревожный для него момент
полета.
155
Двухтомник Хемингуэя, которого напечатали в СССР
после долгого перерыва в 1959 году, стоял на книжной
полке Гагарина. А книги Гагарина никогда не были интерьерными томами. Он читал их, а некоторые перечитывал.
Один из авторов этой книги в январе 1968 года провел
с первым космонавтом больше двадцати часов.
Около четырех часов длилась беседа с Юрием Алексеевичем. Это не было рассказом на заданную тему и уж
конечно не журналистское интервью.
В той продолжительной беседе ни слова не было сказано о Хемингуэе, но в разговоре о чувствах летчика-испытателя в полете Гагарин вспомнил о другом писателе —
Антуане Сент-Экзюпери. Вспомнил, процитировал слова
«наследую Богу» и задал вопрос: «А мы?»
Об этом было написано через три года после гибели
Гагарина. Тогда один из его больших друзей сказал: «Ну
к чему усложнять... Нужен был в самом деле Юре этот
Экзюпери?»
Экзюпери был нужен...
Был нужен и Хемингуэй... И не побоимся сказать, он
был ближе Гагарину.
В нем, как и в великом писателе, жил романтический
дух повзрослевшего мальчишки, который любил охотиться, мчаться на водных лыжах, играть в хоккей и баскетбол, браться за любой штурвал.
И все это естественно уживалось в нем с подготовкой
к новому полету и с раздумьями: кому же наследуют пионеры космоса и что они несут человечеству...
Может быть, он не читал строчек Хемингуэя: «В
“Снега Килиманджаро” я вложил столько, что этого материала хватило бы на четыре романа, но я не ничего не
оставил про запас, потому что очень хотел тогда победить».
Вот нерв того рассказа и творчества Хемингуэя, и это
нерв жизни Гагарина.
Это принцип героев, которые изменят наш мир, добиваясь победы прекрасного над яростным.
156
ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ
ÍЕПОБЕЖДЕННЫЙ
ÏЯТЬДЕСЯТ ÒÛÑß×
ÍЕДОЛГОЕ Ñ×АСТЬЕ
ÔРЭНСИСА ÌАКОМБЕРА
ÐÎÃ ÁÛÊÀ
ÎПАСНОЕ ËÅÒÎ
157
158
ÍЕПОБЕЖДЕННЫЙ
Мануэль Гарсиа поднялся по лестнице в контору дона
Мигеля Ретаны. Он поставил свой чемодан на пол и постучал в дверь. Ответа не было. Но Мануэль, стоя в коридоре, чувствовал, что в комнате кто-то есть. Он чувствовал это через дверь.
— Ретана, — сказал он, прислушиваясь.
Ответа не было.
«А все-таки он здесь», — подумал Мануэль.
— Ретана, — повторил он и громче постучал в дверь.
— Кто там? — раздался голос из конторы.
— Это я, Маноло, — сказал Мануэль.
— А что нужно? — спросил голос.
— Мне нужна работа, — сказал Мануэль.
В двери что-то несколько раз щелкнуло, и она распахнулась. Мануэль вошел, захватив свой чемодан.
За столом в глубине комнаты сидел маленький человечек. Над его головой висело чучело бычьей головы, сделанное в мадридской мастерской; стены были увешаны
фотографиями в рамках и афишами боя быков.
Маленький человечек сидел и смотрел на Мануэля.
— Я думал, ты убит, — сказал он.
Мануэль быстро постучал костяшками пальцев по столу. Маленький человечек сидел и смотрел на него через стол.
— Сколько у тебя выходов за этот год? — спросил
Ретана.
— Один, — ответил Мануэль.
159
— Только тот один? — спросил маленький человечек.
— Только.
— Я читал об этом в газетах, — сказал Ретана. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Мануэля.
Мануэль поглядел на чучело быка. Он не раз видел
его и раньше. Он питал к нему что-то похожее на родственные чувства. Лет девять назад бык убил его брата,
того, что подавал надежды. Мануэль хорошо помнил этот
день. На дубовом щите, к которому была прикреплена
бычья голова, поблескивала медная дощечка с надписью.
Мануэль не мог прочесть ее, но он предполагал, что это
в память его брата. Что ж, он был славный мальчик.
На дощечке было написано: «Бык Марипоса, с ганадерии* герцога Верагуа, вспоровший семь лошадей и убивший Антонио Гарсиа, новильеро, 27 апреля 1909 года».
Ретана заметил, что Мануэль смотрит на бычью голову.
— На воскресенье герцог прислал мне такую партию,
что без скандала не обойдется, — сказал он. — Они все
разбиты на ноги. Что говорят о них в кафе?
— Не знаю, — ответил Мануэль. — Я только что
приехал.
— Да, — сказал Ретана. — У тебя и чемодан с собой.
Откинувшись на спинку стула, он смотрел на Мануэля
через большой стол.
— Садись, — сказал он. — Сними шляпу.
Мануэль сел; без шляпы лицо его стало совсем другим. Косичка матадора, пришпиленная на макушке, чтобы она держалась под шляпой, нелепо торчала над бледным лицом.
— Ты плохо выглядишь, — сказал Ретана.
— Я только что из больницы, — сказал Мануэль,
— Я слышал, будто тебе отняли ногу.
— Нет, — сказал Мануэль. — Обошлось.
Ретана наклонился вперед и пододвинул Мануэлю
стоявший на столе деревянный ящичек с сигаретами.
— Бери, — сказал он.
— Спасибо.
* Ганадерия — ферма, где разводят быков.
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]