«Старику снились львы...» Штрихи к портрету писателя и спортсмена Эрнеста Миллера Хемингуэя; Пять рассказов Э. Хемингуэя

вался, узнав, что осенние скачки в Отейле, в самом серд­це Булонского леса, начинаются на следующий день. «Он тут же предложил нам сделать то, что ему всегда хоте­лось, но до сих пор не удавалось, — ездить на скачки каждый день, свидетельствует Хотчнер, которого писа­тель пригласил в Париж для совместной работы и одно­временно отдыха. — Вы войдете в замечательный ритм — это как ежедневная игра в мяч. Вы будете все знать, и никто не сможет вас надуть. Кстати, там на вершине горы, прямо над ипподромом, есть прекрасный ресторан­чик, где замечательно кормят и откуда удобно смотреть скачки. Вам будет казаться, что это вы несетесь к фини­шу! Во время заездов вам трижды, вместе со сменой блюд, подадут котировки лошадей, и вы сможете делать ставки тут же, в ресторане, не вставая со стула. Не надо никуда бежать, чтобы поставить на свою лошадь. Потря­сающе!

— Одну из твоих лошадей сняли с состязаний, и мы получили ставку обратно, — сказал он.

— Когда я был молод, — вспоминал Хемингуэй, — я был единственным чужаком, кому позволялось прихо­дить на частные ипподромы в Ашере и Шантильи. Они разрешали мне даже пользоваться секундомером с оста­новом — как правило, никто, кроме самих хозяев, к нему не прикасался. Это здорово помогало мне правильно де­лать ставки. Там я узнал об Эпинаре. Один тренер, Дж. Патрик, эмигрант из Америки, которого я знал еще со времен Первой мировой войны — мы с ним познакоми­лись в Италии, еще мальчишками, — рассказал мне, что у Джина Лея есть жеребец, из которого может получиться скакун века. Это его слова, Патрика, — «скакун века». «Эрни, — сказал он, — мать жеребца — Бададжос-Эпина Бланш из конюшни Рокминстера, во Франции ничего подобного не видели со времен Гладиатора и Большой Экюри. Мой тебе совет — займи или укради сколько мо­жешь и все поставь на этого двухлетку в первом же заез­де. Потом уже все увидят, что это за лошадь, но сейчас, когда его еще никто не знает, поставь на него все, что у тебя есть».

приятелей. Даже одолжил тысячу франков у своего па­рикмахера. Я приставал к иностранцам. Кажется, в Па­риже уже не осталось ни единого су, на который я бы не позарился. И вот, когда Эпинар дебютировал в Довилле, я поставил на него все добытые с таким трудом деньги. Он выиграл забег, и на полученный выигрыш я смог жить месяца два. Патрик познакомил меня со многими выдающимися жокеями того времени — Фрэнком О’Ни­лом, Фрэнком Кохом, Джимом Уинкфилдом, Сэмом Бу­шем и потрясающим наездником Жоржем Парфремоном.

— Нет. Но я всегда помню то, что хочу помнить. Ни­когда не вел никаких дневников, не делал записей. Я лишь нажимаю нужную мне кнопку памяти — и все. Вот, например, Парфремон. Я вижу его так же ясно, как сей­час тебя, слышу его так же отчетливо, как во время пос­леднего с ним разговора. Именно Парфремон на Борце Третьем из конюшни Анси принес первую победу Фран­ции на Больших скачках в Ливерпуле. Это один из труд­нейших стипль-чезов. Жорж увидел Парфремона в пер­вый раз за день до скачек. Английские тренеры показы­вали ему большие барьеры. И Жорж повторил мне слова, которые тогда сказал им: «Размер барьеров не играет ни­какой роли, единственная опасность — это сбиться с темпа». Бедняга Жорж! Он предсказал свою собственную судьбу. Погиб, преодолевая финальный барьер в Энгие­не, причем высота барьера не превышала и трех футов. Энгиен — старый, простоватый, но порой такой ковар­ный! Раньше, когда еще не перестроили трибуны, заме­нив все на холодный и безразличный бетон, Энгиен был моим любимым местом скачек. Там ощущалась какая-то особенно теплая атмосфера. В один из последних приез­дов в Энгиен — кажется, с Эваном Шипманом, профес­сиональным наездником и писателем, и Гарольдом Стир­нсом из парижской редакции «Чикаго трибюн», мы дела­ли ставки каждый день. Я выиграл шесть раз из восьми возможных. Гарольд страшно мне завидовал. «В чем твой

секрет?» — спросил он меня. «Все очень просто. В про­межутках между заездами я спускаюсь к паддоку и ню­хаю лошадей. Побеждают всегда те лошади, за которыми лучше ухаживают, и с помощью обоняния вы сможете предсказать, какого скакуна ждет победа».

щихся у окошек, где делались ставки.

— Слышишь, как стучат каблуки по мокрому асфаль­ту? В этом влажном воздухе, в тумане все выглядит уди­вительно красиво! Господин Дега мог бы прекрасно изобразить их, ему удалось бы уловить этот приглушен­ный свет — да, пожалуй, на полотне эти люди выглядели бы более настоящими, чем в жизни. Это и должен делать художник. На холсте или листе бумаге изобразить натуру настолько верно, с такой силой, что она останется с людьми надолго. В этом — основное отличие журналис­тики от литературы. Литературы вообще очень мало — гораздо меньше, чем принято считать.

тывая потраченное время, наш опыт, эмоции и энергию, вложенные в дело, этот «небольшой выигрыш» был до­вольно слабой компенсацией наших усилий. И вот, за два дня до окончания скачек, а чтобы быть точным, 21 декабря, как иногда случается с истинными игроками, фортуна повернулась к нам лицом.

— Говорит таут* Хемингстайн. Уже проснулся? — Нет!

...Эрнест спустился в паддок и изучил нашу лошадь, а также осмотрел других, когда их всех вывели из загона. Позже, когда мы уже сидели на трибуне и Батаклан вы­шел на дорожку, он сказал:

перед бегами. (Примеч. ред.)

Говорящий на кокни таут и его приятель, которого мы встречали и раньше, подошли к Эрнесту и предложили ему гарантированную и проверенную информацию. Эр­нест засомневался. Я, готовый сделать ставки, до после­днего момента ждал, когда они уйдут; мы ставили такие большие деньги, что я не хотел, чтобы об этом знала вся округа. Окончательная ставка была 19 к 1. Я вернулся на трибуны к самому началу скачек. Батаклан бежал пер­вым, но потом на барьере стал вторым, затем, после вод­ной преграды, шел третьим после Киллиби и Клиппе­ра. Когда они подходили к последнему барьеру, Бата­клан уже безнадежно отставал на двадцать корпусов. Я застонал.

У жокея Батаклана была куча времени, чтобы пра­вильно оценить ситуацию и сориентироваться. Он напра­вил Батаклана к другой стороне барьера и пришел к фи­нишу первым.

Никто в нашей компании и не пытался скрыть охва­тившего всех ликования. Торжествуя, мы все направи­лись в бар. По дороге Черный Поп вдруг остановился и замер. Он просто стоял, не двигаясь, и повторял: «Еще рано. Еще рано». Когда трибуны уже совсем опустели, он огляделся вокруг и сдвинул ногу — под ботинком лежал выигрышный билет.

Во время одного из перерывов на ипподроме к Хе­мингуэю подошли два парня и предложили дать сведения о победителе следующего заезда, естественно, за деньги. Писатель вежливо отказался от их услуг. И вдруг кто-то из болельщиков сказал по- французски:

Писатель растерянно посмотрел на него.

— Я — Ришар!

— О, Рикки! И правда, Рикки! — Хемингуэй обнял юношу. — Ничего удивительного, что я тебя не сразу уз­нал — ведь в первый раз вижу тебя без формы.

107

в целой дивизии. Все партизаны носили немецкую фор­му, но с американскими знаками различия. Фотокоррес­пондент пробыл в отряде недолго. Спустя несколько ме­сяцев он въехал на джипе в Париж в полной увереннос­ти, что здорово всех опередил, но, оказавшись у входа в отель «Ритц», с удивлением узнал в солдате с карабином наперевес, охранявшем вход в отель, Арчи Пелки, шофе­ра Эрнеста. «Привет, Капа, — в манере, присущей Эрне­сту, сказал Пелки, — Папа захватил отличный отель. В здешних погребах есть на что посмотреть. Иди скорее на­верх».

— Ах да, окно, — проговорил администратор. — Лета­ющее блюдце едва не задело нос джентльмена, который, к несчастью, оказался членом городского совета. Этот почтенный господин пришел к нам в ярости. Но мы его быстро успокоили. Что касается оплаты разбитого окна, вы знаете, за всю трехсотлетнюю историю существования «Гритти» никто не играл в бейсбол в номерах отеля, и в ознаменование этого события мы решили, синьор Хе­мингуэй, уменьшить ваш счет на десять процентов.

хотно уезжает откуда-нибудь, но покидать Венецию ему особенно тяжело.

Медленно, преодолевая боль, он сел в лодку. Адамо помогал ему. Когда мы плыли по каналу к нашей «лан­чии», Эрнест сказал: