Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Старику снились львы...» Штрихи к портрету писателя и спортсмена Эрнеста Миллера Хемингуэя; Пять рассказов Э. Хемингуэя
.pdf
«Только что вышла моя книга «И восходит солнце», и
мне донесли, что Гарольд Леб, узнавший себя в Роберте
Коне, объявил, что при первой же встрече убьет меня. Я
послал ему телеграмму, где написал, что три вечера подряд буду в «Дыре в стене» и ему не составит никакой
сложности найти меня. Я выбрал это место потому, что
здесь все четыре стены в зеркалах, и, если вы даже сидите спиной к двери, все равно видите входящих в зал —
так легко следить за посетителями кафе. Я ждал три вечера, но Гарольд не появился. Прошла неделя. Как-то я
обедал в ресторанчике Липпсов в Сен-Жермен — там
тоже очень много зеркал. Вдруг вижу — в зал заходит Гарольд. Я тут же подошел к нему, и мы успели пожать
друг другу руки до того, как он вспомнил, что я — его
смертельный враг».
После этого отступления от темы признаем: не всем
читателям Хемингуэя нравились спортивные мотивы в
романах и повестях писателя. Были очень известные,
даже всемирно признанные критики, которые в его неповторимой «Фиесте» не нашли ничего другого, кроме
«бокса, бутылки и боя быков». Но Хемингуэй стоял на
своем: да, он не скрывал теневых сторон спорта, его язв,
метастаз. Он вскрывал их, чтобы заявить на весь мир:
«Спорт начинает разлагаться. Смертельная опухоль
съест живую ткань спорта, если мы отдадим его гангстерам, богачам и политиканам. Мы не имеем права не видеть, что спорт болен, мы не можем молчать, потому что
любим спорт».
Если внимательно перечитать «Фиесту», то пленишься
поэтичностью, с которой описывает спорт Хемингуэй.
Спорт в союзе с природой играет в романе очистительную функцию: после ресторанного чада Парижа вдруг
рисуется поездка в Бургете на ловлю форели; после диких сцен ревности боксера Кона и избиения им матадора — монтируется изумительная сцена купания Джейка в
море и т. д.
В 1927 году Хемингуэй выпустил сборник «Мужчины
без женщин». Все рассказы сборника — гимн мужскому
товариществу. В этом сборнике напечатаны шесть рас-
51
сказов на спортивную тему — и среди них непревзойденные «Мой старик» и «Кросс на снегу». В «Моем старике»
писатель с необыкновенной теплотой рисует портрет старого спортсмена — жокея, который вынужден сгонять
вес, чтобы уверенно чувствовать лошадь. Строки, посвященные легкоатлетической тренировке старика, являются
гимном спорту, спорту, дарящему бодрость и силу:
«И тут мы пускаемся с ним рысцой по скаковой дорожке, он впереди, сбежим раза два, а потом выбегаем за
ворота на одну из тех дорог, что идет от Сан-Сиро и по
обе стороны обсажены деревьями. На дороге я всегда обгонял его, я умел бегать в то время; оглянешься, а он
трусит легкой рысцой чуть позади, немного погодя оглянешься еще раз, а он уже начинает потеть. Весь обливается потом, а все бежит за мной по пятам и смотрит мне
в спину, а когда увидит, что я оглядываюсь, ухмыльнется
и скажет: «Здорово потею?» Когда мой старик ухмылялся, нельзя было не ухмыльнуться ему в ответ. Бежим, бывало, все прямо, к горам, потом мой старик окликнет меня: «Эй, Джо!» — оглянешься, а он уже сидит под деревом, обмотав шею полотенцем, которым был подпоясан».
Да и в празднике спорта, и в гимнах движению, и в
уме моря, и в выстрелах на охоте все чаще и неукротимей вставал один вопрос: «Что же получает победитель?»
«Победитель не получает ничего», — это одна из самых горьких и мужественных фраз Хемингуэя. Родилась
она в те годы, когда он увлекся корридой — поединком
человека с быком. Писателю достаточно было один раз
увидеть противоборство человека и быка, чтобы «заболеть» темой корриды:
«Бой быков — это не спорт. И никогда не задумывался как спорт. Это трагедия. Большая трагедия. Трагедией
является смерть быка... В любом случае это не спорт. Это
трагедия, и она символизирует борьбу между человеком и
зверем.
...В этой схватке, когда он выходит на арену со своей
тонкой шпагой и куском красной материи, смерть может
настигнуть либо быка, либо матадора. Ибо ничьей в этой
борьбе не бывает».
52
За семь лет — с 1923 года, когда он впервые увидел
фиесту в честь святого Фирмина, до выхода книги
«Смерть после полудня», построенной на материале корриды, он просмотрел полторы тысячи поединков человека и быков. Полторы тысячи — мы намеренно написали
эти два слова буквами, а не цифрами, чтобы представить
себе: сколько же эмоций отдано им корриде.
А ведь Хемингуэй не только наблюдал за поединками
со стороны, он считал, что каждый мужчина должен испытать себя и выйти на арену, когда тренируют молодых
бычков. Однажды его приятель Дональд Стюарт выскочил
на арену и сразу же был брошен быком на землю. Неизвестно, чем бы кончилось это происшествие, если бы Эрнест не выпрыгнул на помощь пострадавшему, и, размахивая рубашкой, не отвлек бы быка, схватив его за рога и
с фантастической силой пригнув мощную голову к земле.
Не все понимали характер Хемингуэя, даже близкие
друзья часто отвергали его образ жизни. Не всем им было
дано знать в те годы, что отдельные страницы он переписывает по десять-двадцать, а кое-какие и по тридцать девять раз. Они видели то, что было на поверхности —
бокс, велогонки, лыжи, скачки. Спортивные увлечения
писателя обрастали слухами и домыслами, порождали легенды о «грубияне и драчуне» Хемингуэе. Друг молодости
Эрнеста прогрессивный американский поэт Арчибальд
Мак-Лиш, осмысливая жизненный и творческий путь лауреата Нобелевской премии Хемингуэя, пытался говорить о гармонии его личности. Он считал, что тот образ
жизни, который он избрал для себя и которого придерживался до последних дней, вплоть до рокового выстрела
из ружья «Ричардсон», этот образ жизни был единственным, который помогал Хемингуэю в его творчестве:
«Писателей обычно судят по их творчеству, но жизнь
Хемингуэя с такой угрожающей силой врывается в его
творчество, что критики никак не могут сойтись в своих
мнениях... Они неправильно понимают взаимоотношения между задачей писателя и его жизнью. Они считают
жизнь и творчество различными и даже противоречащими вещами. Критик осуждающий полагает, что жизнь
53
Хемингуэя была предательством по отношению к его
обязанностям — вы не должны часами сражаться с марлином и смотреть, как убивают 1500 быков, если вы серьезно относитесь к своему писательскому мастерству.
Восторженный критик думает об обязанностях как о побочных явлениях по отношению к жизни — вы застрелили гризли, а потом вы напишете об этом. Никто из них
не понимает простого факта, что творчество — настоящее
творчество — не является простым производным от отдельного изолированного опыта и не является изолированным созданием изолированного человека».
Хемингуэй был убежден, что жить надо именно так,
как он жил. Думается, что если бы ему представилась
возможность прожить заново, он не отказался бы снова
посмотреть полторы тысячи боев человека и быка, потому что он понимал корриду как справедливость борьбы,
равенство возможностей матадора и животных, где шпага
уравновешивает рога, но острое фехтовальное оружие
нельзя пускать в ход, пока быку не предоставлено право,
время и возможность продемонстрировать, способен ли
он, бык, оказаться выше человека в этой борьбе.
Советский литературовед Э. Соловьев в философском
этюде «Цвет трагедии» убедительно, на наш взгляд, показал и логично доказал, почему коррида прельщала такого
экспансивного, не любящего сдерживать свои чувства человека, как Хемингуэй:
«На грани смерти матадор демонстрирует полноту власти над жизнью, над страхом, над телом. На арене корриды он дан в постоянном сопоставлении с животным, в
единоборстве с ним. Здесь он доказывает, что является
высшим из созданий, недосягаемым во всем: в своей
проницательности, интуиции, сообразительности, в своих эмоциях и рефлексах. Он ощущает себя принадлежащим природе вместе с быком, но высшим в этом единстве и потому способным одержать верх... Коррида открывает непреложность трагического мужества, ясность и
красоту борьбы, безусловное совершенство человеческого
существа перед лицом смерти». Делается все, «чтобы
борьба нигде не перешла в нелепость убийства».
54
Хемингуэй был удивительно жизнелюбивым и жизнедейственным человеком. Еще в тридцатые годы он пришел к выводу, что жить в действии для него «много легче, чем писать». «У меня для этого больше данных, чем
для работы за столом», — говорил он без всякого кокетства.
Притягательная сила личности Хемингуэя и его книг,
видимо, еще и в том, что он и его герои живут, как все
люди, и в то же время, как-то по-особому. Они стремятся везде быть первыми. Если выходить на ринг, то только
затем, чтобы побеждать. Если мчаться с гор на лыжах, то
уж обязательно красиво, быстро и технически идеально.
Если ловить рыбу, то самую крупную. Если мчаться за
антилопой, то только за самой стремительной с поразительными рогами. Если охотиться на льва, то на самого
храброго, и не стрелять в него из машины, а выходить на
поединок на плато и быть в равных условиях с царем
зверей. Вот эти честность и мужество самого писателя и
любимых его героев и подкупают читателей.
Хемингуэй был человеком мужественным. Но мужество не пришло к нему само, по мановению волшебной
палочки, он сам сформировал свой характер. Еще в детстве, когда не испугался ударов О Хирна, пытавшегося
отвадить его от бокса, Хемингуэй ужа проявил свое «я»:
ни три перелома носа, ни травма левого глаза — не закрыли для него дорогу на ринг. У Хемингуэя — в его литературных произведениях, письмах, репортажах и интервью — часто встречается слово «страх». И оно не кажется
анахронизмом в речи мужественных людей, потому что
на примере своей многотрудной жизни писатель постиг,
что мужество — это постоянное преодоление страха.
Хемингуэй проявил себя мужественным человеком и
8 июля 1918 года, когда, спасая раненого итальянского
снайпера, попал под обстрел фугасами, шрапнелью и газовыми бомбами, но продолжал ползти, неся на спине
итальянца» продолжал ползти с прострелянными коленями и пробитой ступней, продолжал ползти, начиненный
227 осколками (некоторые из них остались в его теле на
всю жизнь). Позднее он скажет об этом ранении и трех
55
месяцах, проведенных в госпиталях: «Меня подстрелили,
меня искалечили, и я ушел подранком...»
Он всю жизнь помнил о первых ранениях:
— Когда-то в Турине я чуть не женился. Он была медсестрой Красного Креста. Я лежал в госпитале. Из-за
ноги. Помню, как в постели у стенки я хранил банку,
полную металлических осколков, которые вытащили из
моей ноги, и многие ко мне подходили и брали по кусочку в качестве сувениров или талисманов. Здесь в те
годы был отличный ипподром, и я всегда узнавал, кто
победит в забегах, от одного жокея и некоего мистера
Зигеля из Чикаго. Мне разрешали ходить на бега — я уже
был тогда амбулаторным больным, но никогда не оставался до конца пятого забега.
Правда ли, что из моей ноги вытащили двести стальных осколков?
Неправда! Их было двести двадцать семь. Из правой
ноги. Это точная цифра. Подстрелили из австрийского
миномета. Они наполняли мины чертовой смесью всего
металлического, что есть в этой жизни, — гвоздями, болтами, спицами, винтами и прочей дрянью, и все это попадает в тебя. У двоих итальянцев, которые были со мной,
оторвало ноги. Мне повезло: коленная чашечка спустилась
по голени, в ногу попал почти весь металл, но чашечка все
же не оторвалась. Мне говорили, что меня подстрелили
потом еще и из автомата, как раз тогда чашечка и сместилась, но я все-таки думаю, виновата эта чертова мина.
Как же я мог в таком тяжелом состоянии тащить на
себе этого итальянца? Даже не знаю. Как подумаю о своей ноге, так просто не верю, что я это сделал. Я был в
шоке, но, когда мне рассказали, что со мной происходило, мне показалось, что я все сам вспомнил. Как я воевал
с врачами, чтобы они не отрезали мне ногу! Потом меня
наградили орденом «Сroce al Merito di Guerra» и три раза отметили за храбрость в списках, а также вручили
«Medaglia d’Argento al Valore militare»* — я положил все в
* Хемингуэя наградили орденом «За боевые заслуги» и «Серебряной
медалью за воинскую доблесть». (Примеч. ред.)
56
ту же банку с металлическими осколками, вынутыми из
моей ноги.
Физических травм на долю Хемингуэя выпало предостаточно. Ночью ноября 1930 года, возвращаясь с охоты
на лося в штате Вайоминг, Хемингуэй был ослеплен фарами встречного грузовика, не удержал руль на шоссе,
покрытом льдом, перевернулся в кювет. Машина придавила правую руку. Когда автомобиль подняли, то рука
повисла, как плеть. Но Хемингуэй сумел «одной левой»
довести автомобиль, вытерпев ужасную боль на сорока
милях. Рентген показал, что рука была сломана в нескольких местах. Десять раз врачи пытались правильно
соединить кости, лишь на одиннадцатый им это удалось... В «Зеленых холмах Африки», вспоминая об аварии
в Вайоминге, Хемингуэй напишет:
«Открытый перелом между плечом и локтем, кисть
вывернута, бицепсы пропороты насквозь, и обрывки
мяса гниют, пухнут, лопаются и, наконец, истекают гноем. Один на один с болью, пятую неделю без сна, я вдруг
подумал однажды ночью: каково же бывает лосю, когда
попадаешь ему в лопатку и он уходит подранком; и в ту
ночь я испытал все за него — все, начиная с удара пули и
до самого конца, и, будучи в легком бреду, я подумал,
что, может, так воздается по заслугам всем охотникам.
Потом, выздоровев, я решил: если это было возмездие,
то я претерпел его и, по крайней мере, отныне отдаю
себе отчет в том, что делаю».
В апреле 1935 года он вышел в первый рейс на своем
катере «Пилар» к острову Бимини. Поймав на крючок
акулу, Эрнест подтянул ее к борту и собрался убить из
пистолета, но катер качнуло — и пуля... попала ему в
ногу. Пришлось возвращаться в Ки-Уэст. «Бог с ней, ногой, жаль вот рыбалка сорвалась», — он пытался улыбаться друзьям, которые обрабатывали его огнестрельную
рану...
25 мая 1944 года во время второй мировой войны машина, в которой ехал «антивоенный военный корреспондент» Эрнест Хемингуэй, на темной лондонской улице
врезалась в цистерну. Хемингуэй пробил голову, ударив-
57
шись о ветровое стекло... Случайность? Да, конечно. Но
сколько их, непредвиденных, выпало ему одному. «Я всегда ждал, что меня что-нибудь убьет, не одно, так другое,
и теперь, честное слово, уже не сетовал на это», — так
мог говорить только хладнокровный, сильный и мужественный мужчина. Лишь семь дней пролежал он в госпитале Святого Георга в Гайд-парке. Он скрыл от врачей
душераздирающие головные боли — и добился, чтобы его
выписали из больницы. Невзирая на запрещения врачей,
2 июня он вылетел на юг Англии, где сосредоточились
для высадки на материк союзные войска. Журналист Хемингуэй не мог допустить мысли, что это долгожданное
событие состоится без него.
Во время боевых операций в Нормандии Хемингуэй
не отсиживался в отелях, дожидаясь военных сводок,
чтобы по ним писать репортажи, а искал материал на передовой. В деревне Виллебадоне он раздобыл немецкий
мотоцикл с коляской и на нем прорывался глубоко в тыл
фашистов. Однажды он напоролся на вражеских артиллеристов и едва успел выскочить в кювет. Гитлеровцы превратили мотоцикл в груду металла, а Хемингуэй два часа
лежал, слыша разговор немецких солдат. Испытывал ли
он чувство страха в те часы? По его признанию, он старался развеселить самого себя и вспоминал, как французские партизаны удивлялись, что он, седой, весь израненный, не смог дослужиться до звания полковника в американской армии. Эрнест отвечал им задиристо: «Друзья
мои, я не мог получить более высокого чина, потому что
обучен грамоте...» Шутки шутками, а до смерти было четыре шага...
— Мне всегда казалось, что в пребывании на больничной койке есть что-то романтическое, — говаривал позднее Хемингуэй. — Однажды, после тяжелой автомобильной аварии, я лежал в больнице в Лондоне. И вот
когда я пришел в себя после эфира, первым, кого я увидел, была медсестра, стоящая у моей постели. Это была
совершенно ничем не примечательная пожилая женщина, похожая на старую деву, но я был так рад вернуться
в мир живых, что схватил ее руку и поцеловал у локтя.
58
«О, мистер Хемингуэй, это единственное романтическое
событие, случившееся в моей жизни!» — воскликнула
она. Через пару недель, когда в моей палате никого не
было, она снова появилась передо мной и спросила,
ужасно робея и стесняясь, не могу ли я сделать это снова. И я поцеловал ее. В тот же локоток.
Кончилась война. Он приехал в свой дом на Кубу. Однажды, 20 июня 1945 года, спеша отвезти на аэродром
жену Мэри, Хемингуэй потерял управление автомашиной — и та врезалась в дерево. Разбив голову о раму, сломав несколько ребер и растянув и повредив ногу, Эрнест,
несмотря на боль в груди и травмированное колено, отнес Мэри на руках в ближайший поселок, думая, что она
получила тяжелую травму (а у нее была лишь рассечена
щека). О себе он в те минуты не думал...
Через четыре года на утиной охоте в Венеции кусочек
пыжа попал ему в глаз. Итальянские врачи боялись, что
после лечения зрение не восстановится. Хемингуэй послал тогда издателю Чарльзу Скрибнеру и своему молодому другу Хотчнеру записку о состоянии своего здоровья. Он написал ее специально для прессы, когда лежал в
больнице. Он полагал, что эта информация может развеять слухи вокруг его болезни и снять напряжение. «Причем особенно с меня самого. Я здесь в больнице сражаюсь, а меня осаждают газетчики, как в Трое осаждали
Гектора ахейцы», — признавался писатель.
В записке говорилось следующее: «Почему люди думают, что их надувают? Я не принимаю фотографов и репортеров, потому что слишком устал, сражаясь с миром,
а лицо мое покрыто коркой, как после ожога. Я перенес
стрептококковую и стафилококковую инфекцию, рожистое воспаление, в меня влили тринадцать с половиной
миллионов единиц пенициллина, а потом, когда начался
рецидив болезни, — еще три с половиной миллиона.
Врачи думали, что инфекция пойдет в мозг и я получу
менингит, так как мой левый глаз был уже заражен и не
открывался и я мог открыть его, только закапав предварительно раствор борной кислоты, при этом большая
часть ресниц вылезла.
59
Инфекция могла попасть в глаза с пылью или же от
мелких частиц пыжа*.
До сих пор не могу бриться. Дважды пробовал, но
только порезал все лицо, и теперь кожа сходит как почтовая марка с конверта. Приходится раз в неделю
пользоваться ножницами. Конечно, глядя на меня, не
скажешь, что я чисто выбрит, но и никто не станет утверждать, что я отращиваю бороду. Все вышеизложенное — истинная правда, и вы можете рассказывать это
всем, включая журналистов и репортеров».
«Я слишком устал — я веду свою борьбу, — сообщал
Хемингуэй в частному письме издателю Скрибнеру из
Кортины д Ампеццо. — Доктора в Кортина думали, что
инфекция может перейти в мозг и привести к менингиту,
поскольку левый глаз был поражен целиком и совершенно закрылся, так что, когда я открывал его с помощью
борной, большая часть ресниц вылезала».
Весной 1951 года случилась еще одна беда. О ней Хемингуэй доверительно рассказал Хотчнеру:
«Прости мою депрессию. Ты же знаешь, обычно я
добродушен и приветлив, но сейчас мне что-то здорово
не везет. Началось с аварии на яхте. Я здорово разогнался — а погода была ужасная, — и еще я разрешил Грегорио отойти от руля, а в этот момент «Пилар» как раз попала в самую волну. Ну, меня как следует и ударило. В
глазах — настоящий фейерверк. Звезд не видел, но все было очень звонко и как-то устремлено вверх. Сильно ушибся затылком о железную скобу, на которой висели багры.
Это как раз то, что, думаю, меньше всего способствует
писателю в работе. Я держался за леер, когда меня ударило, упал и ударился спиной о багор. «Пилар» весит пятнадцать тонн, море — еще больше, а я всего двести десять фунтов, и меня, конечно, здорово садануло. Увидев
* Хемингуэй имел в виду частички пыжа, которые падают из патрона при стрельбе по летящим над головой уткам. Когда он лежал в
больнице, рожистое воспаление затронуло оба его глаза, а затем распространилось по всему лицу. Когда веки уже совсем не раскрывались,
врачи стали допускать фатальный исход болезни. (Примеч. ред.)
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]