Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:1814 год «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов
.pdf
САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ
ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ИМЕНИ Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО
А. В. Гладышев
1814 год:
1812
эпоха
«Варвары Севера»
имеют честь
приветствовать
французов
РОССПЭН
Москва
2019
УДК 94(100)''654''
ББК 63.3(0)52
Г52
Исследование выполнено при финансовой поддержке
Российского научного фонда, проект № 16-18-10041
Рецензент д.и.н. А. В. Чудинов
Идея проекта «Эпоха 1812» А. К. Сорокина
Гладышев А. В.
Г52
1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать
французов / А. В. Гладышев. – М. : Политическая энциклопедия, 2019. – 407 с. – (Эпоха 1812 года).
ISBN 978-5-8243-2324-5
В книге рассказывается об участии казаков в составе Богемской
(Главной) армии в кампании 1814 года во Франции. В центре внимания – три случая: действия казачьих полков в составе смешанных
отрядов союзников, самостоятельный рейд отряда казаков под командованием атамана М. И. Платова, казаки при Главных квартирах
и в личном конвое Александра I. Акцентируется человеческое измерение войны, в первую очередь – восприятие казаков гражданским
населением Франции в условиях интервенции и военной оккупации.
Монография основана на широком круге источников, как опубликованных, так и архивных. Для историков, преподавателей истории,
студентов и широкого круга читателей.
УДК 94(100)''654''
ББК 63.3(0)52
ISBN 978-5-8243-2324-5
© Гладышев А. В., 2019
© Политическая энциклопедия, 2019
ПРЕДИСЛОВИЕ
«Если бы я разбил коалицию,
<…> я обезопасил бы мир от казаков»
(Наполеон)
1814 год вошел в историю как год краха Наполеоновской империи. Зимне-весенняя военная кампания закончилась подписанием
мира и торжественным вступлением 31 марта войск союзников по
антифранцузской коалиции в Париж.
О кампании 1814 года во Франции историкам известно многое.
Есть работы, демонстрирующие комплексный подход: военные действия переплетаются волей авторов с экономическими, политическими, дипломатическими событиями и процессами. Но среди массы
литературы первое место, безусловно, занимают публикации, посвященные ее чисто военным аспектам. Как правило, это касается в первую очередь блестящих операций, сражений, перемещения войск,
стратегических замыслов и тактических шагов сторон. Но даже
с точки зрения истории событийной, история интервенции и оккупации Франции в 1814 г. еще требует уточнений и комментариев.
Менее изучены события на периферии зон главных сражений, на
окраине главных театров военных действий.
Из истории кампании 1814 года, прежде всего известны те эпизоды, которые связаны с непосредственным участием в событиях
Наполеона, а рейды, стычки, засады отдельных отрядов игнорируются. При этом данные мемуаристов и историков весьма противоречивы: когда речь идет о численности войск противника, то цифры практически всегда завышены; когда речь идет о соотечественниках, то
историки на свой вкус выборочно используют официальные донесения, неофициальные письма, мемуары и даже газетные публикации,
не слишком заботясь о сопоставлении и корреляции данных. Отсюда
появляются ошибки в датах, путаница или двусмысленность в именах и фамилиях, составе и численности отрядов, трудноузнаваемые
транскрипции населенных пунктов и т. п.
Порой, чтобы установить первоисточник той или иной информации, кочующей из книги в книгу, из статьи в статью, приходится проводить полудетективное расследование, чтобы в конце концов разо-
чароваться в достоверности этой информации. Даже официальные
рапорты, выуженные из архивов, – источник не слишком надежный,
особенно когда дело касается описания событий разными противоборствующими сторонами или когда речь заходит о поощрении героев. Конечно, французские краеведы или военные историки не одного
поколения трудились и трудятся над сбором информации как в региональных, так и в центральных архивах, и их находки требуют к себе
внимания, обобщения, комментариев.
Но кампания 1814 года была не только войной солдат и генералов; как совершенно справедливо заметила М.-П. Рей: она «была еще
и войной слов и образов, в которой важную роль сыграли идеологические посылы, понятия и особенности взаимного восприятия
сторон»
1
. И если Отечественная война 1812 года была для массы
гражданских русских самым масштабным и шокирующим опытом
контакта с «французом», то таким же опытом для массы гражданского населения Франции стала интервенция войск союзников и военная оккупация 1814 года.
Обращение к проблематике, сопровождавшей военные действия
оккупации, ставит перед исследователем целый ряд новых вопросов:
акцент исследователя от наблюдения за взаимодействиями между
противоборствующими военными лагерями смещается к наблюдению за гражданскими и их взаимодействию с военными. «Как привыкший к победам народ переживает поражения? Какие он вырабатывает стратегии приспособления к присутствию на его территории
завоевателей? Какие повседневные связи устанавливаются между
побежденными и победителями?»2 Перечень вопросов, связанных
с историей оккупации, будет весьма широк: от соотношения деклараций и практик поведения оккупантов до форм сопротивления и сотрудничества со стороны оккупированных, от обоюдных пропагандистских усилий по формированию у гражданского населения определенных представлений об оккупации до функционирования
образов оккупации в исторической памяти поколений3.
Между тем, за исключением французских краеведов, исследователи редко обращались к истории оккупации Франции в 1814 г.
Одним, видимо, авторитетность фамилий предшественников не по-
1
Rey M.-P. 1814, un tsar à Paris. P., 2013. Далее цитируется по русскому
изданию: Рей М.-П. Царь в Париже. М., 2017. С. 12.
2
Guerrin Y. La France après Napoléon: invasions et occupations, 1814–1818.
P., 2014. Р. 11.
3
Гладышев А.В. Оккупация как предмет военно-антропологических исследований // Французский ежегодник 2018: Межкультурные контакты
в период иностранной оккупации. М., 2018. С. 10–21.
4
зволяет взяться за детальную картину оккупации, другим же просто
был не интересен региональный подход; они предпочитали более
масштабные полотна, для которых достаточно более или менее проверенных (точнее, не оспариваемых в историографии) сведений, позволяющих, абстрагируясь от частностей, рассуждать о стратегических замыслах и тактических действиях противников в кампании
1814 года
1
.
Итак, помимо чисто военной стороны кампании 1814 года нас будет интересовать ее антропологическое измерение2. Когда мы ведем
разговор о взаимоотношениях местного населения с интервентами
и оккупантами, то необходимо иметь в виду, что эти взаимоотношения зависели не только от национальности оккупантов или степени
брутальности/толерантности их поведения. На эти взаимоотношения оказывало влияние множество факторов. Разновеликих и разнохарактерных. Чисто субъективных, ситуативных, случайных и относительно объективных, связанных с социально-экономическим развитием региона. Все связано: неурожай, особенности менталитета,
наличие/отсутствие авторитетного лидера. «Региональная» специфика подразумевает, что речь идет не столько о департаментах,
сколько об исторических областях, таких как Шампань, Форез или
Гатине. Революция вместо провинций создала департаменты, но провинциальная идентичность сохранялась поверх новых администра-
1
Французы предпочитают писать именно о «кампании 1814 года», российские авторы – о «заграничных походах» русской армии. При этом «в отечественной военно-исторической литературе приоритет долгое время отдавался изучению событий 1812 года как «стержневому» сюжету российской
национальной истории, <…> а о Заграничных походах забывали». См.: Безо-
тосный В.М. Роль русской армии в 1813–1814 гг. // Освободительные походы русской армии 1813–1814 гг. в истории России и Европы М., 2014. С. 26.
Да и сегодня в России о Заграничных походах 1813–1815 годов написано
больше военными историками и специалистами по отечественной истории,
чем по истории зарубежной, а по кампании 1813 года – больше, чем по кампании 1814 года. В зарубежной историографии, естественно, существуют свои
национальные нарративы с их традициями, своя историческая память с ее
предпочтениями: немцы больше интересуются 1813 г., французы – 1814 г.,
англичане – 1815 г. О некоторых тенденциях в развитии историографии заграничных походов см.: Таньшина Н.П. Заграничные походы русской армии
в западной историографии: двести лет в плену мифологий и идеологий //
Освободительные походы русской армии 1813–1814 гг. в истории России
и Европы. М., 2014; Тотфалушин В.П. Заграничные походы русской армии
в советской историографии // Там же.
2
Гладышев А.В. Антропологический поворот в военной истории // Диа-
лог со временем. 2017. Т. 59. С. 136–150.
5
тивных границ: новые поколения с «департаментской самоидентификацией» еще не выросли. Не случайно французские историки часто предпочитают «провинциальный», а не «департаментский»
принцип в определении географических рамок своих исследований
Да и союзники относились к французам в 1814 г. по-разному: в массовом сознании играли свою роль память о поведении французов
в 1806 г. в Берлине или в 1812 г. в России, представления о французской цивилизованности и т. п.
Одними из важнейших детерминант в восприятии оккупанта
и интервента будут этнические архетипы, стереотипы и образы.
В данном случае нас будут интересовать в первую очередь образы
русских, механизмы формирования и функционирования которых
помогут лучше представить эволюцию и истоки русофобских настроений на Западе.
Французы писали о России много, на тему «Россия и русские глазами французов» есть несколько объемистых исследований со своими достоинствами и недостатками. Но, несмотря на все усилия
мемуа ристов и историков, как недавно констатировал Ален Безансон,
знание современного французского обывателя о России часто сводится к двум базовым стереотипам: в России были казаки, а сама она
была «тюрьмой народов»2.
Действительно, казаки оставили глубокий след в исторической
памяти французов: интерес к ним выделяется даже на фоне интереса
ко всему русскому и российскому вообще. Ш. Краусс, изучавшая образ России во французской литературе ХIХ в., отдельный параграф – «Пики и свечки казаков» – посвятила казакам, отмечая при
этом, что они стали «фундаментальным персонажем» во французских текстах ХIХ в.: со временем коллективная память сделала казаков «самым живописным элементом» в истории оккупации
Франции. Речь идет о перезаписи, позволяющей преодолеть «унизительный опыт», об усилии по его «измельчению», которое выражается риторическим вопросом «Кто, впрочем, не видел своего казака?»
Казачьи бивуаки на Елисейских полях стали своеобразным символом времени, или, как выразился Ж. Брейяр, «постоянно повторяющейся ссылкой, настоящим топосом политической жизни францу-
1
.
3
1
См., например: Clause G. 1814: La Champagne entre les armées et les
pouvoirs // La fin de l’Europe napoléonienne. 1814. La vacance du pouvoir. P.,
1990. Р. 245.
2
Besançon A. Sainte Russie. P., 2012. Р. 7.
3
Krauss Ch. La Russie et les Russes dans la fiction française du XIX e siècle
(1812–1917): d’une image de l’autre à un univers imaginaire. Amsterdam; New
York, 2007. Р. 226.
6
зов», при том что часто «казаки и вообще русские представлялись
реинкарнацией гуннов – варваров, пришедших из Азии, чтобы опустошить Запад»1. Над подобным восприятием казаков иронизировал
еще их атаман М.И. Платов, который, уезжая из Труа, бросил членам
муниципалитета: «Господа, варвары севера, покидая город, имеют
честь вас приветствовать»2.
Казаки в кампании 1814 года выполняли разнообразные функции: от непосредственного участия в сражениях до разведки, поддержания связи между корпусами и армиями или конвоирования пленных; они могли действовать как в составе интернациональных «летучих отрядов» (совместно, например, с венгерскими гусарами или
баварскими шеволежерами), так и в составе чисто российских отрядов (под командованием, например, лично М.И. Платова). Казачьи
полки были приписаны также к главным квартирам, входили в личный конвой императора Александра I.
1
Breuillard J. Les Russes envahisseurs et occupants en France (1814–1818).
Fantasmes et réalités // Slavica Occitania: Les Russes et l’Orient. 1999. N 8.
Р. 67–68. Русские авторы иначе оценивали восприятие казаков местным населением: Как писал А.И. Михайловский-Данилевский о казаках, они «первые слышали благословения, которыми народы осыпали великое имя Александра». Михайловский-Данилевский А.И. Описание похода в 1814 году во
Францию. В 2 т. СПб., 1836. Т. 1. С. 230.
2
Pingaud L. Les français en Russie et les russes en France: l’ancien régime,
l’émigration, les invasions. Р., 1886. Р. 393.
Часть 1
В ОЖИДАНИИ «КАЗАКА»
1.1. Предзнание и пропаганда
До встречи с «Чужим»
В 1814 г. гражданское население Франции, парижане и провинциалы, жители департаментских «столиц» и затерянных в лесах деревушек впервые в таком массовом порядке были вынуждены контактировать с русскими. Далекая и заснеженная Россия, олицетворяемая
ее легендарными «казаками», требовательно постучалась в двери их
жилищ. Не то чтобы французы вообще не задумывались, что так оно
и может случиться, но, сколько к интервенции ни готовься, все равно
было и страшно, и неожиданно быстро, и неприятно. Особенно пугала встреча с казаками, о которых много слышали, но с которыми немногие лично общались, и уж совсем никто не принимал их у себя
дома.
Всякой встречи с «Чужим» предшествует некое предзнание, будь
оно неосознанным, архетипическим или же формируемым целенаправленно «сверху» и плохо отрефлексированным «снизу» стереотипическим представлением о «Другом». Нужно иметь в виду эффект
апперцепции при первой встрече с «Другим»: содержание и направленность восприятия обусловлены знаниями и предшествующим
опытом (в том числе и коллективным), сложившимися интересами,
взглядами и отношением человека к окружающей действительности.
И здесь нам не обойтись без архетипов и стереотипов
неотрефлексированный уровень, через анализ «символов-репрезантов» в фольклоре можно обнаружить укорененные в глубинах коллективной памяти архетипические черты восприятия иноземных за-
1
. Так, выделяя
1
Специалисты в области имагологии пытаются выявить различные
уровни восприятия «Другого». Названия этих уровней могут быть разные, но
главным критерием всегда служит степень рефлексии: «архетипам», «стереотипам» и собственно «образам» соответствуют «неотрефлексированное»,
«слабо отрефлексированное» и «хорошо обдуманное». Подробнее об этом
см.: Гладышев А.В. Пришедшие с холода: восприятие «казака» населением
Франции во время кампании 1814 года // История и историческая память. 2013. Вып. 7–8.
8
хватчиков. Выделяя «слабо отрефлексированный» уровень, можно
констатировать «чрезвычайно стереотипный и крайне упрощенный»
образ казака во французской прессе, а обращаясь к мемуарным или
эпистолярным свидетельствам современников, попытаться проследить «эквилибр между старыми стереотипами и новыми впечатлениями» от контакта с русскими в период кампании 1814 года
1
.
Естественно, в общественном сознании французов к 1814 г. уже
сложились определенные представления о казаке. М.-П. Рей, ссылаясь на публикацию Г. Кабаковой, пишет о «коллективном образе»
казака, корни которого уходят в конец ХVIII в., о «стереотипах», которые «оживились весной 1814 г. во время вступления союзных
войск в Париж, о постепенной эволюции этого образа через «реальные контакты»2. Конечно, с точки зрения формальной логики «реальные контакты» сами по себе могли как облагородить образ русских, так и усугубить мнения об их брутальности, «оживление» образа казака происходит, видимо, все же не весной 1814 г., а еще
в декабре–январе, да и сам образ казака имеет более раннее
происхождение.
Западноевропейцы были давно знакомы с казаками. Первые употребления термина «казак» появляются едва ли не с конца ХIII – начала ХIV в. С XVI в. казаки свободно ездили в Европу, в том числе
и в качестве наемников: в 1578 г. в польской армии был создан первый регулярный полк украинских казаков. С середины XVII в.
в Италии, Германии, Англии и Франции выходили книги, посвященные истории казачества или их военному искусству3, Европа переживала определенную моду на «казачьи» (нерегулярные) части, а под
самими «казаками» западноевропейцы в первую очередь понимали
легкую кавалерию.
Ж. Антрэ признает, что негативный образ казака существовал не
всегда. По его мнению, до 1812 г. казаков представляли и как защитников христианской Европы, и в то же время как угрозу для Запада4.
В принципе с этим тезисом французского историка можно согласиться, если отказаться от 1812 г. как от некоего рубежа, кардиналь-
1
Goubina M. La perception réciproque des Français et des Russes d’après la
littérature, la presse et les archives 1812–1827. P., 2007.
2
Rey M.-P. Les cosaques dans les yeux française à l’heure de la compagne de
1814: contribution à une histoire des images et des representations en temps de
guerre // Quaestio Rossica. 2014. № 1. Р. 56.
3
«История войны казаков с Польшей» (1663) П. Шевалье, «Истинное
происхождение казацкого восстания в Польше» (1674) П. Линажа и др.
4
Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées. L’occupation de la France
après la chute de Napoléon. P., 2005. Р. 223.
9
но поменявшего представления о казаках. Уже с начала ХVIII в. выход России в Европу явился для западноевропейцев вызовом, ответом на который стало формирование образа российской империи.
Понятно, что «образ казака» не мог функционировать совершенно
отдельно от «образа России»
1
. А Франция как страна интеллектуальной гегемонии в век Просвещения играла ключевую роль в формировании образа России на Западе.
Литература «об ужасающих поступках московитских калмыков
и казаков» печаталась на Западе, по крайней мере, со времен
Северной войны Петра I. Иррегулярные войска – казаки, калмыки,
башкиры, татары – представлялись одной дикой, плохо управляемой
массой, «нецивилизованными воинами», варварами, склонными зачастую к грабежу и насилию. Со временем «казаки» приобрели такой имидж (насколько заслуженный и насколько выдуманный вражеской пропагандой – другой вопрос), что их стали использовать
и как фактор психологического устрашения. Тому способствовало
то, что казачество, столь долгое время и столь упорно настаивавшее
на своей особости в административно-правовом отношении и ставшее со временем отдельным сословием, не могло (да и не хотело)
в один день отказаться от своих привычек и обычаев. Даже регулярные части не брезговали время от времени уходить в «поиск и разорение». Когда же дело касалось обеспечения повседневной жизни
вой ска фуражом или провиантом, то и начальство часто смотрело на
казачьи экспроприации сквозь пальцы, а то и поощряло их. Спустя
какое-то время, с той поры, как европейские государства осуществили переход от ополчения к регулярной армии, использование нерегулярных войск постепенно становилось признаком «нецивилизованности». Но русское командование, несмотря на то что отдельные ге-
1
Мезин С.А. Стереотипы России в европейской общественной мысли
XVIII века // Вопросы истории. 2002. № 10. С. 148–157; Строев А.Ф. Россия
глазами французов XVIII – нач. XIX в. // Логос. 1999. № 8. С. 8–41. Ж. Антрэ
вслед за Ф.-Д. Лиштенан выделяет четыре основные темы, касающиеся в целом России, которые муссировали с ХVI по XVIII в. западные авторы: автократическая форма правления, крайне иерархиезированное общество, православное вероисповедание, испорченные нравы. См.: Liechtenhan F.-D. Le
Russe, ennemi héréditaire de la chrétienté? La diffusion de l’image de la Moscovie
en Europe occidentale aux XVI et XVII siècles // Revue Historique. 1991. Т. 285.
Р. 77–103; Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées... Р. 215. о распростра-
нении в целом на Западе с ХVIII в. идеи «русской угрозы» см., в частности:
Чубарьян А.О. Стереотипы и образы России в европейском мышлении и массовом сознании // Феномен идентичности в современном гуманитарном
знании: к 70-летию академии В.А. Тишкова. М., 2011. С. 18, 25.
10
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]