Фома Гордеев

возвышался какой-то разноцветный паштет, сделанный

ввиде башни.

—Господа! Прошу! Кто чего желает! — кричал Кононов. — У меня всё сразу пущено, — что кому по душе... Русское наше, родное — и чужое, иностранное,. всё сразу! Этак-то лучше... Кто чего желает? Кто хочет улиток, ракушек этих а? Из Индии, говорит...

А Зубов говорил своему соседу, Маякину;

—Молитва «Во еже устроити корабль» к буксирному и речному пароходу неподходяща, то есть не то… неподходяща, а одной ее мало!.. Речной пароход, место постоянного жительства команды, должен быть приравнен к дому... Стало быть, потребно, окромя молитвы «Во еже устроити корабль», читать еще молитву на основание дома... Ты чего выпьешь однако?

—Я человек не винный, налей мне водочки тминной!.. — ответил Яков Тарасович.

Фома, усевшись на конце стола, среди каких-то робких и скромных людей, то и дело чувствовал на себе острые взгляды старика.

«Боится, что наскандалю...» — думал Фома.

—Братцы! — хрипел безобразно толстый пароходчик Ящуров. — Я без селедки не могу! Я обязательно от селедки начинаю... у меня такая природа!..

—Музыка! Вали «Персидский марш»...

—Стой! Лучше — «Коль славен»...

—Дуй «Коль славен»...

401

Вздохи машины и шум пароходных колес, слившись со звуками музыки, образовали в воздухе нечто похожее на дикую песню зимней вьюги. Свист флейты, резкое, пение кларнетов, угрюмое рычание басов, дробь маленького барабана и гул ударов в большой — всё это падало на монотонный и глухой звук колес, разбивающих воду, мятежно носилось в воздухе, поглощало шум людских голосов и неслось за пароходом, как ураган, заставляя людей кричать во весь голос. Иногда в машине раздавалось злое шипение пара, и в этом звуке, неожиданно врывавшемся в хаос гула, воя и криков, было что-то раздраженное и презрительное...

—А что ты вексель отказался мне учесть — этого

япо гроб не забуду! кричал кто-то неистовым голосом.

—Бу-удет! разве здесь счетам место? — раздавался бас Боброва.

—Братцы! Надо речи говорить!

—Музыка — цыц!

—Ты приди ко мне в банк, я тебе и объясню, почему не учел...

—Речь! Тише...

—Му-узыка, переста-ать!

—«Во лузях»!..

—«Мадам Ангу»!..

—Не надо! Яков Тарасыч, просим!

—Это называется — страсбургский пирог...

—Просим! Просим!

402

—Пирог? Не похоже... ну, все-таки я поем!..

—Тарасыч! Действуй...

—Братцы мои! Весело! Ей-богу...

—А в «Прекрасной Елене» она, голубчик, выходила совсем почти голенькая...— вдруг прорвался сквозь шум тонкий и умиленный голос Робустова.

—Погоди! Иаков Исава — надул? Aгa!

—Тарасыч! Не ломайся!

—Тише! Господа! Яков Тарасович скажет слово!

И как раз в то время, когда шум замолк, раздался чей-то громкий, негодующий шёпот:

—Ка-ак он на меня, шельма… ущипнет...

А Бобров спросил громким басом:

—З-за к...какое место?

Грянул хохот, но скоро умолк, ибо Яков Тарасович Маякин, вставши на ноги, откашливался и, поглаживая лысину, осматривал купечество ожидающим внимания, серьезным взглядом.

—Ну, братцы, разевай уши! — с удовольствием крикнул Кононов.

—Господа купечество! — заговорил Маякин, усмехаясь. — Есть в речах образованных и ученых людей одно иностранное слово, «культура» называемое. Так вот насчет этого слова я и побеседую по простоте души...

—Смирно!..

—Милостивые государи! — повысив голос, говорил Маякин. — В газетах про нас, купечество, то и дело пи-

403

шут, что мы-де с этой культурой не знакомы, мы-де ее не желаем и не понимаем. И называют нас дикими людьми... Что же это такое культура? Обидно мне, старику, слушать этакие речи, и занялся я однажды рассмотрением слова— что оно в себе заключает?

Маякин замолчал, обвел глазами публику и, торжествующе усмехнувшись, раздельно продолжал:

— Оказалось, по розыску моему, что слово это значит обожание, любовь, высокую любовь к делу и порядку жизни. «Так! — подумал я, — так! Значит — культурный человек тот будет, который любит дело

ипорядок... который вообще — жизнь любит устраивать, жить любит, цену себе и жизни знает... Хорошо!» — Яков Тарасович вздрогнул; морщины разошлись по лицу его лучами от улыбающихся глаз к губам,

ився его лысая голова стала похожа на какую-то темную звезду.

Купечество молча и внимательно смотрело ему в рот,

ивсе лица были напряжены вниманием. Люди так и замерли в тех позах, в которых их застала речь Маякина.

—Но коли так, — а именно так надо толковать это слово, — коли так, то люди, называющие нас некультурными и дикими, изрыгают на нас хулу! Ибо они только слово это любят, но не смысл его, а мы любим самый корень слова, любим сущую его начинку, мы — дело любим! Мы-то и имеем в себе настоящий культ к жизни, то есть обожание жизни, а не они! Они суждение возлюби-

404

ли, мы же действие... И вот, господа купечество, пример нашей культуры, — любви к делу, — Волга! Вот она, родная наша матушка! Она может каждой каплей воды своей утвердить нашу честь и опровергнуть хулу на нас...

Сто лет только прошло, государи мои, с той поры, как император Петр Великий на реку эту расшивы пустил, а теперь по реке тысячи паровых судов ходят... Кто их строил? Русский мужик, совершенно неученый человек! Все эти огромные пароходищи, баржи — чьи они? Наши! Кем удуманы? Нами! Тут всё — наше, тут всё-плод нашего ума, нашей русской сметки и великой любви к делу! Никто ни в чем не помогал нам! Мы сами разбои на Волге выводили, сами на свои рубли дружины нанимали — вывели разбои и завели на Волге, на всех тысячах верст длины ее, тысячи пароходов и разных судов. Какой лучший город на Волге? В котором купца больше... Чьи лучшие дома в городе? Купеческие! Кто больше всех о бедном печется? Купец! По грошику-копеечке собирает, сотни тысяч жертвует. Кто храмы воздвиг? Мы! Кто государству больше всех денег дает? Купцы!.. Господа! Только нам дело дорого ради самого дела, ради любви нашей к устройству жизни, только мы и любим порядок и жизнь! А кто про нас говорит — тот говорит...- он смачно выговорил похабное слово, — и больше ничего! Пускай! Дует ветер — шумит ветла, перестал — молчит ветла... И не выйдет из ветлы ни оглобли, ни метлы — бесполезное дерево! От бесполезности

405

и шум... Что они, судьи наши, сделали, чем жизнь украсили? Нам это неизвестно... А наше дело налицо! Господа купечество! Видя в вас первых людей жизни, самых трудящихся и любящих труды свои, видя в вас людей, которые всё сделали и всё могут сделать, — вот я всем сердцем моим, с уважением и любовью к вам поднимаю этот свой полный бокал— за славное, крепкое духом, рабочее русское купечество... Многая вам лета! Здравствуйте во славу матери России! Ура-а!

Резкий, дребезжащий крик Маякина вызвал оглушительный, восторженный рев купечества. Все эти крупные мясистые тела, возбужденные вином и речью старика, задвигались и выпустили из грудей такой дружный, массивный крик, что, казалось, всё вокруг дрогнуло и затряслось.

— Яков! Труба ты божия! — кричал Зубов, протягивая свой бокал Маякину.

Опрокидывая стулья, толкая стол, причем посуда и бутылки звенели и падали, купцы лезли на Маякина с бокалами в руках, возбужденные, радостные, иные со слезами на глазах.

—А? Что это сказано? — , спрашивал Кононов, схватив за плечо Робустова и потрясая его. — Ты — пойми! Великая сказана речь!

—Яков! Дай — облобызаю!

—Качать Маякина!

—Музыка, играй...

406

—Туш! Марш... Персидский!..

—Не надо музыку! К чёрту!

—Тут вот она, музыка! Эх, Маякин!

—Мал бех во братии моей... но ума имамы...

—Врешь, Трофим!

—Яков! Умрешь ты скоро — жаль! Так жаль... нельзя сказать!

—Ну, какие же это будут похороны!

—Господа! Оснуем капитал имени Маякина! Кладу

тыщу!

—Молчать! Погодите!

—Господа! — весь вздрагивая, снова начал говорить Яков Тарасович. — И еще потому мы есть первые люди жизни и настоящие хозяева в своем отечестве, что мы — мужики!

—Веррно!

—Так! Мать честная! Ну, старик!

—Дай сказать...

—Мы — коренные русские люди, и всё, что от нас, коренное русское! Значит, оно-то и есть самое настоящее — самое полезное и обязательное...

—Как дважды два!

—Просто!

—Мудр, яко змий!

—И кроток, яко...

—Ястреб! Ха-ха!

407

Купцы окружили своего оратора тесным кольцом, маслеными глазами смотрели на него и уже не могли от возбуждения спокойно слушать его речи. Вокруг него стоял гул голосов и, сливаясь с шумом машины, с ударами колес по воде, образовал вихрь звуков, заглушая голос старика. И кто-то в восторге визжал:

—Кам-маринского! Русскую!..

—Это мы всё сделали! — кричал Яков Тарасович, указывая на реку. — Наше всё! Мы жизнь строили!

Вдруг раздался громкий возглас, покрывший все звуки:

—А! Это вы? Ах вы...

И вслед за тем в воздухе отчетливо раздалось площадное ругательство. Все сразу услыхали его и на секунду замолчали, отыскивая глазами того, кто обругал их. В эту секунду были слышны только тяжелые вздохи машины да скрип рулевых цепей...

—Это кто лается? — спросил Кононов, нахмурив брови...

—Эх! Не можем не безобразить! — сокрушенно вздыхая, произнес Резников.

Лица купцов отражали тревогу, любопытство, удивление, укоризну, и все люди как-то бестолково замялись. Только один Яков Тарасович был спокоен и даже как будто доволен происшедшим. Поднявшись на носки, он смотрел, вытянув шею, куда-то на конец стола, и глазки

408

его странно блестели, точно там он видел что-то приятное для себя.

—Гордеев!.. — тихо сказал Иона Юшков. И все головы поворотились, куда смотрел Яков Маякин.

Там, упираясь руками в стол, стоял Фома. Оскалив зубы, он молча оглядывал купечество горящими, широко раскрытыми глазами. Нижняя челюсть у него тряслась, плечи вздрагивали, и пальцы рук, крепко вцепившись

вкрай стола, судорожно царапали скатерть. При, виде его по-волчьи злого лица и этой гневной позы купечество вновь замолчало на секунду.

—Что вытаращили зенки? — спросил Фома и вновь сопроводил вопрос свой крепким ругательством.

—Упился! — качнув головой, сказал Бобров.

—И зачем его пригласили? — тихо шептал Рез-

ников.

—Фома Игнатьевич! — степенно заговорил Кононов. — Безобразить не надо... Ежели... тово... голова кружится— поди, брат, тихо, мирно в каюту и — ляг! Ляг, милый, и...

—Цыц, ты! — зарычал Фома, поводя на него глазами. — Не смей со мной говорить! Я не пьян — я всех трезвее здесь! Понял?

—Да ты погоди-ка, душа, — тебя кто звал сюда? — покраснев от обиды, спросил Кононов.

—Это я его привел! — раздался голос Маякина.

409

—А! Ну, тогда конечно!.. Извините, Фома Игнатьевич... Но как ты его, Яков, привел... тебе его и укротить надо... А то — нехорошо...

Фома молчал и улыбался. И купцы молчали, глядя на него.

.— Эх, Фомка! — заговорил Маякин. — Опять ты позоришь старость мою...

—Папаша крестный! — оскаливая зубы, сказал Фома. — Я еще ничего не сделал, значит, рано мне рацеи читать... Я не пьян, — я не пил, а всё слушал... Господа купцы! Позвольте мне речь держать? Вот уважаемый вами мой крестный говорил... а теперь крестника послушайте...

—Какие речи? — сказал Резников. — Зачем разговоры? Сошлись повеселиться...

—Нет уж, ты оставь, Фома Игнатьевич...

—Лучше выпей чего-нибудь...

—Выпьем-ко! Ах, Фома... славного ты отца сын! Фома оттолкнулся от стола, выпрямился и, всё улы-

баясь, слушал ласковые, увещевающие речи. Среди этих солидных людей он был самый молодой и красивый. Стройная фигура его, обтянутая сюртуком, выгодно выделялась из кучи жирных тел с толстыми животами. Смуглое лицо с большими глазами было правильнее и свежее обрюзглых, красных рож. Он выпятил грудь вперед, стиснул зубы и, распахнув полы сюртука, сунул руки в карманы.

410