Фома Гордеев
.pdfнами прост, не охальничаешь над ними.. Ну, и удалым можешь быть...
Всё это не удовлетворяло Фому.
—Не то ты говоришь! — тихо сказал он.
—Ну, и не знаю. чего тебе надо... Баржу поднимут — что будем делать?
—Что нам делать? — спросил Фома.
—В Нижний поедем или в Казань?
—Зачем?
—Кутнем.
—Не хочу я больше кутить...
Оба они долго молчали, не глядя друг на друга.
—Тяжелый у тебя характер, — заговорила Саша. — Скучный.
—Пьянствовать я больше не буду! — твердо сказал
Фома.
—Врешь! — возразила Саша спокойно.
—Вот увидишь. Ты что думаешь — хорошо так
жить?
—Увижу.
—Нет, ты скажи — хорошо?
—А что лучше?
Фома посмотрел на нее сбоку и с раздражением сказал:
—Экие у тебя слова — противные!..
—И тут не угодила! — усмехнувшись, молвила
Саша.
261
—Нар-род! — говорил Фома, болезненно сморщив лицо. — Живут тоже... а как? Лезут куда-то... Таракан ползет — и то знает, куда и зачем ему надо, а ты что? Ты — куда?..
—Погоди! — спокойно остановила его Саша. — Тебе до меня какое дело? Ты от меня берешь, чего хочешь,
ав душу мне не лезь!
—В ду-ушу! — презрительно протянул Фома. — В какую душу?
Она стала ходить по комнате, собирая разбросанную одежду. Фома наблюдал за ней и был недоволен тем, что она не рассердилась на него за слова о душе. Лицо у нее было равнодушно, как всегда, а ему хотелось видеть ее злой или обиженной, хотелось чего-то человеческого.
—Душа! — воскликнул он, добиваясь своего. — Разве человеку с душой можно жить так, как ты живешь? В душе — огонь горит... стыд в ней...
Она в это время, сидя на лавке, надевала чулки, но при его словах подняла голову и уставилась в лицо ему строгими глазами.
—Что смотришь? — спросил Фома.
—Ты это зачем говоришь? — ответила она ему, не спуская с него глаз.
В ее вопросе было что-то угрожающее. Фома почувствовал робость пред ней и уже без задора в голосе сказал:
—Как же не говорить?
262
—Э-эх ты! — вздохнула Саша и снова принялась одеваться.
—А что я?
—Да так... Ровно ты от двух отцов родился... Знаешь ты, что я заметила за людьми?
—Ну?
—Который человек сам за себя отвечать не может, значит-боится он себя, значит — грош ему цена!
—Это ты про меня? — спросил Фома, помолчав. Она накинула на плечи широкий розовый капот и,
стоя среди комнаты, сказала низким, глухим голосом человеку, лежавшему у ног ее:
—О душе моей ты не смеешь говорить... Нет тебе до нее дела! Я — могу говорить! Я бы, захотевши, сказала всем вам — эх как! Есть у меня слова про вас... как молотки! Так бы по башкам застукала я... с ума бы вы посходили... Но словами вас не вылечишь... Вас на огне жечь надо, вот как сковороды в чистый понедельник выжигают...
Вскинув руки к голове, она порывисто распустила волосы, и когда они тяжелыми черными прядями рассыпались по плечам ее, — женщина гордо тряхнула головой
ис презрением сказала:
—Не смотри, что я гулящая! И в грязи человек бывает чище того, кто в шелках гуляет... Знал бы ты, что я про вас, кобелей, думаю, какую злобу я имею против
263
вас! От злобы и молчу... потому — боюсь, что, если скажу ее, — пусто в душе будет... жить нечем будет!..
Теперь она снова нравилась ему. В словах ее было что-то родственное его настроению. Он, усмехнувшись,
судовольствием в голосе и на лице сказал ей:
—И я тоже чувствую — растет у меня в душе чтото... Эх, заговорю и я своими словами, придет время.
—Против кого это? — небрежно спросила Саша.
—Против всех! — воскликнул Фома, вскакивая на ноги. — Против фальши!.. Я спрошу...
—Спроси-ка: самовар готов? — равнодушно приказала ему Саша.
Фома взглянул на нее и с сердцем крикнул:
—Пошла к чёрту! Спрашивай сама...
—Чего ты лаешь? И она ушла из избы...
...Ветер резкими порывами летал над рекой, и покрытая бурыми волнами река судорожно рвалась навстречу ветру с шумным плеском, вся в пене гнева. Кусты прибрежного ивняка низко склонялись к земле, дрожащие, гонимые ударами ветра. В воздухе носился свист, вой и густой, охающий звук, вырывавшийся из десятков людских грудей:
—Идет… идет-идет!
—У горного берега стояли на якорях две порожние баржи, высокие мачты их, поднявшись в небо, тревожно покачивались из стороны в сторону, выписывая в воздухе невидимый узор. Палубы барж загромождены лесами
264
из толстых бревен; повсюду висели блоки; цепи и канаты качались в воздухе; звенья цепей слабо брякали... Толпа мужиков в синих и красных рубахах волокла по палубе большое бревно и, тяжело топая ногами, охала во всю грудь:
— Идет… идет… идет!
К лесам тоже прилепились синие и красные комья; ветер, раздувая рубахи и порты, придавал людям странные формы, делая их то горбатыми, то круглыми и надутыми, как пузыри. Люди на лесах и палубах что-то вязали, рубили, пилили, вбивали гвозди, везде мелькали большие руки с засученными по локти рукавами рубах. Ветер разносил над рекой бодрый шум: пила грызла дерево, захлебываясь от злой радости; сухо кряхтели бревна, раненные топорами; болезненно трещали доски, раскалываясь под ударами, ехидно взвизгивал рубанок. Железный лязг цепей и стонущий скрип блоков сливались с шумом волн, ветер гулко выл и гнал по небу тучи.
—Pe-ебя-а-тутки, бе-ерем, давай!
—Разуда-алый ещо-о разок!.. — просительно выводил кто-то высоким голосом...
Фома, красивый и стройный, в коротком драповом пиджаке и в высоких сапогах, стоял, прислонясь спиной
кмачте, и, дрожащей рукой пощипывая бородку, любовался работой. Шум вокруг него вызывал и в нем желание кричать, возиться вместе с мужиками, рубить дерево, таскать тяжести, командовать — заставить всех
265
обратить на себя внимание и показать всем свою силу, ловкость, живую душу в себе. Но он сдерживался и стоял молча, неподвижно: ему было стыдно. Он хозяин тут над всеми, и если примется работать сам — никто не поверит, что он работает просто из охоты, а не для того, чтоб подогнать их, показать им пример.
Русый и кудрявый парень с расстегнутым воротом рубахи то и дело пробегал мимо него то с доской на плече, то с топором в руке; он подпрыгивал, как разыгравшийся козел, рассыпал вокруг себя веселый, звонкий смех, шутки, крепкую ругань и работал без устали, помогая то одному, то другому, быстро и ловко бегая по палубе, заваленной щепами и деревом. Фома упорно следил за ним и чувствовал зависть к этому парню.
«Счастливый, должно быть...» — думал Фома. Эта мысль вызывала в нем острое желание оборвать парня, сконфузить его. Все вокруг охвачены пылом спешной работы, дружно и споро укрепляли леса, устраивали блоки, готовясь поднять со дна реки затонувшую баржу; все были бодра веселы и — жили. Он же стоял в стороне от них, не зная, что делать, ничего не умея, чувствуя себя ненужным в этом большом труде. Обидно было ему чувствовать себя лишним среди людей, и чем больше он присматривался к ним, тем более крепла эта обида. Его колола мысль, что ведь вот для него всё это делается, а однако он тут ни при чем...
266
«Где же мое место? — угрюмо думалось ему. — Где мое дело?..»
Подрядчик, маленький мужичок с острой седенькой бородкой и узенькими глазками на сером сморщенном лице, подошел к нему и сказал негромко, с какой-то особенной ясностью в словах:
—Всё изготовили, Фома Игнатьич, всё теперь как сдедоваит... Благословясь — начать бы!..
—Начинай...— кротко сказал Фома, отвертываясь в сторону от проницательного взгляда узких глаз мужика.
—Вот и слава тебе, господи! — сказал подрядчик, неторопливо застегивая поддевку и приосаниваясь. Потом он, медленно поворачивая голову, оглядел леса на баржах и звонко крикнул’
—По-о местам, ребятушки!
Мужики живо столпились в отдельные плотные группы у воротов, по бортам, и говор их умолк. Некоторые ловко взобрались на леса и смотрели оттуда, держась за веревки.
— Смотри, ребята! — раздавался звонкий и спокойный голос подрядчика. — Всё ли как быть надо? Придет пора бабе родить — рубах неколи шить...
Ну — молись богу!
Бросив картуз на палубу, подрядчик поднял лицо к небу и стал истово креститься. И все мужики, подняв головы к тучам, тоже начали широко размахивать рука-
267
ми, осеняя груди знамением креста. Иные молились вслух; глухой, подавленный ропот примешался к шуму волн:
—Господи, благослови!.. Пресвятая богородица...
Никола Угодник...
Фома слушал эти возгласы, и они ложились на душу ему как тяжесть. У всех головы были обнажены, а он забыл снять картуз, и подрядчик, кончив молиться, внушительно посоветовал ему:
—Попросить бы и вам господа-то...
—Ты знай свое дело, — меня не учи! — сердито взглянув на него, ответил Фома.
Чем дальше шло дело — тем тяжелей и обидней было
ему видеть себя лишним среди спокойно уверенных
всвоей силе людей, готовых поднять для него несколько десятков тысяч пудов со дна реки. Ему хотелось, чтоб их постигла неудача, чтобы все они сконфузились пред ним,
вголове его мелькала злая мысль:
«Может, еще цепи порвутся...»
—Слушай!--кричал подрядчик. И вдруг, всплеснув руками в воздухе, он пронзительно закричал: — По-о- оше-о-ол!
Рабочие подхватили его крик, и все в голос, возбужденно и с напряжением закричали:
—По-оше-ол! Иде-от...
Блоки визжали и скрипели, гремели цепи, напрягаясь под тяжестью, вдруг повисшей на них, рабочие, упер-
268
шись грудями в ручки ворота, рычали, тяжело топали по палубе. Между барж с шумом плескались волны, как бы не желая уступать людям свою добычу. Всюду вокруг Фомы натягивались и дрожали напряженно цепи и канаты, они куда-то ползли по палубе мимо его ног, как огромные серые черви, поднимались вверх, звено за звеном, с лязгом падали оттуда, а оглушительный рев рабочих покрывал собой все звуки.
—Ве-есь по-ошел, весь пошел — поше-ол...— пели они стройно и торжествующе.
А в густую волну их голосов, как нож в хлеб, вонзался
ирезал ее звонкий голос подрядчика:
—Ребят-ушки-и! Разо-ом... раз-ом...
Фомой овладело странное волнение: ему страстно захотелось влиться в этот возбужденный рев рабочих, широкий и могучий, как река, в раздражающий скрип, визг, лязг железа и буйный плеск волн. У него от силы желания выступил пот на лице, и вдруг, оторвавшись от мачты, он большими прыжками бросился к вороту, бледный от возбуждения.
— Разо-ом! Разо-ом!.. — кричал он диким голосом. Добежав до ручки ворота, он с размаха ткнулся об нее
грудью и, не чувствуя боли, с ревом начал ходить вокруг ворота, мощно упираясь ногами в палубу. Что-то горячее лилось в грудь ему, заступая место тех усилий, которые он тратил, ворочая рычаг. Невыразимая радость бушевала в нем и рвалась наружу возбужденным криком.
269
Ему казалось, что он один, только своей силой ворочает рычаг, поднимая тяжесть, и что сила его всё растет. Согнувшись и опустив голову, он, как бык, шел навстречу силе тяжести, откидывавшей его назад, но уступавшей ему все-таки. Каждый шаг вперед всё больше возбуждал его, потраченное усилие тотчас же заменялось в нем наплывом жгучей гордости. Голова у него кружилась, глаза налились кровью, он ничего не видел и лишь чувствовал, что ему уступают, что он одолеет, что вот сейчас он опрокинет силой своей что-то огромное, заступающее ему путь, опрокинет, победит и тогда вздохнет легко и свободно, полный гордой радости. Первый раз в жизни он испытывал такое одухотворяющее чувство и всей силой голодной души своей глотал его, пьянел от него и изливал свою радость в громких, ликующих криках в лад с рабочими:
—Ве-есь по-ошел, весь пошел, поше-ол...
—Сто-ой! Крепи! Стой, ребята!..
Фому толкнуло в грудь и откинуло назад...
— С благополучным окончанием, Фома Игнатьич! — поздравлял его подрядчик, и морщины дрожали на лице его радостными лучами. — Слава тебе, господи! Устали?
Холодный ветер дул в лицо Фомы. Довольный, хвастливый шум носился вокруг него; ласково переругиваясь, веселые, с улыбками на потных лицах, мужики подходили к нему и тесно окружали его. Он растерянно улыбал-
270