Фома Гордеев

—Какой он у тебя, — кивнув головой вслед крестному, сказал Фома.

—Какой?

—На всё откликается, всё своим словом покрыть хочет...

—Да — а... умный!.. А вот не понимает, как тяжело мне жить...— печально сказала Любовь.

—Я тоже не понимаю... выдумываешь ты много...

—Что я выдумываю? — раздраженно крикнула девушка.

—Да, — всё это... не твои ведь мысли-то— чужие!..

—Чужие... чужие...

Она хотела сказать что-то резкое, но оборвалась и замолчала. Фома смотрел на нее и, поставив рядом с нею Медынскую, грустно подумал:

«Какое всё разное... и люди и женщины... И чувствуешь всегда разное...»

На улице темнело, а в комнате уже было совсем темно. Ветер качал липы. сучья их царапались о стены дома, точно холодно им было и они просились в комнаты...

— Люба! — тихо сказал Фома.

Она подняла голову и посмотрела на него.

—Знаешь... я ведь поссорился с Медынской-то...

—Из-за чего? — оживляясь, спросила Любовь.

—А так уж!.. Она обидела меня...

211

—Ну, это хорошо, что поссорился, — одобрительно сказала девушка, — а то бы она тебя завертела... она— дрянь, кокетка... ух, какие я про нее вещи знаю!

—Совсем она не дрянь, — угрюмо сказал Фома. —

Иничего ты не знаешь... Всё вы врете!

—Ну уж, извини!

—Нет... вот что, Люба, — тихо и просительно сказал Фома, — ты не говори мне про нее худо... Я всё знаю... ей-богу! Она сама сказала...

—Са-ама?! — удивленно воскликнула Люба. — Какая... странная! Что же она сказала?..

—Виновата...— с усилием выговорил Фома и криво усмехнулся.

—Только?

В вопросе девушки звучало разочарование; Фома услышал его и с надеждой спросил:

—Мало разве?..

—Очень ты любишь ее?

Фома помолчал, посмотрел в окно и смущенно ответил:

—Не знаю... Кажется... что теперь больше, чем прежде...

—Удивляюсь я, как можно любить такую? — пожав плечами, спросила девушка.

—Еще как можно! — воскликнул Фома.

—Не понимаю... Нет, это только потому ты привязался к ней, что лучше ее не видал...

212

—Не видал! — согласился Фома и, помолчав, нерешительно сказал: — Может, лучше и нет... Она для меня — очень нужна! — задумчиво и тихо продолжал он. — Боюсь я ее, — то есть не хочу я, чтобы она обо мне плохо думала... Иной раз тошно мне! Подумаешь — кутнуть разве, чтобы все жилы зазвенели? А вспомнишь про нее и — не решишься... И во всем так — подумаешь

оней: «А как она узнает?» И побоишься сделать...

—Да-а, — задумчиво протянула девушка, — значит, ты ее любишь... Я бы тоже... если б любила, то думала бы о нем... что он скажет?

—И всё у нее — особенное, — рассказывал Фома. — Говорит она по-своему... красива как, господи! И такая маленькая... как ребенок...

—Что же у вас вышло? — спросила Любовь.

Фома вместе со стулом подвинулся к ней и, наклонившись, зачем-то понизив голос, стал рассказывать. Он говорил, и по мере того, как вспоминал слова, сказанные им Медынской, у него воскресали и чувства, вызывавшие эти слова.

—Я ей: «Эх ты! Играла ты со мной… зачем?» — гневно и с упреком говорил он. А Люба, с румянцем оживления на щеках, одобрительно кивая головой, поощряла его:

—Вот хорошо! Ну, а она?

—Молчит! — тоскливо сказал Фома, передергивая плечами. — То есть она говорила... да что в том?

213

Он махнул рукой и замолчал. Люба, играя своей косой, тоже молчала. Самовар потух уже. А тьма в комнате всё сгущалась, в окна смотрело что-то мутное.

—Зажгла бы ты огонь!.. — предложил Фома.

—Какие мы с тобой оба несчастные...— сказала Люба и вздохнула.

Фоме не понравилось это.

—Я — не несчастный...— твердо возразил он. —

Япросто не привык еще жить...

—Человек, который не знает, что он сделает завтра, — несчастный! — с грустью говорила Люба. — Я— не знаю. И ты тоже... У меня сердце никогда не бывает спокойно — всё дрожит в нем какое-то желание...

—Это и у меня есть, — сказал Фома. — Эх!.. Надо однако идти в клуб...

—Не уходи...-попросила Люба.

—Надо, там ждет меня один... Прощай!

—До свиданья! — Она протянула ему руку и печально посмотрела в глаза его.

—Спать ляжешь? — спросил Фома, крепко пожимая ее руку.

—Почитаю немножко...

—Ты к этому — как пьяница к водке...-с сожалением сказал он.

—Что же есть лучше?

Идя по улице, он взглянул на окна дома и в одном из них увидал лицо Любы, такое же неясное, как всё, что

214

говорила девушка, как ее желания. Фома кивнул ей головой и подумал:

«Тоже заплуталась, как и та...» При этом воспоминании он тряхнул головой, как бы

желая спугнуть мысль о Медынской, и ускорил шаги. Холодный, бодрящий ветер порывисто метался в ули-

це, гоняя сор, бросая пыль в лицо прохожих. Во тьме торопливо шагали какие-то люди. Фома морщился от пыли, щурил глаза и думал:

«Ежели теперь встретится мне женщина — значит, Софья Павловна встретит меня ласково, по-старому...

Завтра пойду к ней... А ежели мужчина — не пойду завтра, — погожу еще...»

Встретилась ему собака, и это так раздражило его, что ему захотелось ткнуть палкой собаку...

А в буфете клуба его встретил веселый Ухтищев. Он, стоя около двери, беседовал с каким-то толстым и усатым человеком, но, увидав Гордеева, пошел к нему навстречу, улыбаясь я говоря:

—Здравствуйте, скромный миллионщик! Он нравился Фоме за свой веселый нрав, и Фома всегда встречал его с удовольствием. Добродушно и крепко пожимая руку Ухтищева, Фома спросил его:

—А почему вы знаете, что я скромный?

—Он спрашивает! Человек, который живет, как отшельник, не пьет, не играет, не любит женщин... ах, да!

215

Вы знаете, Фома Игнатьевич? Наша несравненная патронесса завтра уезжает за границу на всё лето.

—Софья Павловна? — медленно спросил Фома.

—Ну да! Заходит солнце моей жизни... а может быть,

ивашей?

Ухтищев состроил комически-коварную гримасу и заглянул в лицо Фомы.

А тот стоял пред ним и чувствовал, что голова у него спускается на грудь и он не может помешать этому...

—Уезжает Медынская? — раздался жирный басовой голос. — Славно! Я рад...

—Позвольте — почему? — воскликнул Ухтищев. Фома глуповато улыбался и растерянно смотрел на

усатого человека-собеседника Ухтищева.

Тот важным жестом разглаживал усы свои, и изпод них лились на Фому тяжелые, жирные, противные слова:

—А по-отому, что в городе одной кокоткой будет меньше...

—Фи, Мартын Никитич! — укоризненно сказал Ухтищев, наморщивая брови.

—Почем вы знаете, что она кокетка? — угрюмо спросил Фома, подвигаясь к усатому господину. Тот оки-

нул его пренебрежительным взглядом, отворотился

всторону и, дрыгнув ляжкой, протянул:

—Я не сказал — ко-окетка...

216

—Нельзя, Мартын Никитич, говорить так о женщине, которая...— заговорил Ухтищев убедительным голосом, но Фома перебил его:

—Позвольте! Я желаю спросить господина, что такое, какое он слово сказал?

И, проговорив это твердо и спокойно, Фома сунул руки глубоко в карманы брюк, а грудь выпятил вперед, отчего вся его фигура сразу приняла явно вызывающий вид... Усатый господин вновь оглянул его и насмешливо улыбнулся...

—Господа! — тихо воскликнул Ухтищев.

—Я сказал — ко-ко-тка...— произнес усатый человек, так двигая губами, точно он смаковал слово. —

Аесли вы не понимаете этого — могу пояснить...

—Да уж, — глубоко вздыхая, сказал Фома, не сводя с него глаз, — вы объясните...

Ухтищев всплеснул руками и сунулся куда-то в сторону от них...

—Кокотка, если вам угодно знать, — продажная женщина...-вполголоса сказал усатый, приближая к Фоме свое большое, толстое лицо.

Фома тихо зарычал и, прежде чем тот успел отшатнуться от него, правой рукой вцепился в курчавые с проседью волосы усатого человека. Судорожным движением руки он начал раскачивать его голову и всё большое, грузное тело, а левую руку поднял вверх и глухим голосом приговаривал в такт трепки:

217

—За глаза не ругайся, а ругайся в глаза прямо…

вглаз… прямо в глаза...

Он испытывал жгучее наслаждение, видя, как смешно размахивают в воздухе толстые руки и как ноги человека, которого он трепал, подкашиваются под ним, шаркают по полу. Золотые часы выскочили из кармана и катались по круглому животу, болтаясь на цепочке. Опьяненный своей силой и унижением этого солидного человека, полный кипучего злорадства, вздрагивая от счастья мстить, Фома возил его по полу и глухо, злобно рычал в дикой радости. Он в эти минуты переживал чувство освобождения от скучной тяжести, давно уже стеснявшей грудь его тоскою и недомоганьем. Его схватили сзади за талию и плечи, схватили за руку и гнут ее, ломают, кто-то давит ему пальцы на ноге, но он ничего не видал, следя налитыми кровью глазами за темной и тяжелой массой, стонавшей, извиваясь под его рукой...

Наконец его оторвали, навалились на него, и, как сквозь красноватый дым, он увидел пред собой, на полу, у ног своих, избитого им человека. Растрепанный, взъерошенный, он двигал по полу ногами, пытаясь встать; двое черных людей держали его под мышки, руки его висели в воздухе, как надломленные крылья, и он, клокочущим от рыданий голосом, кричал Фоме:

— Меня бить... нельзя! Нельзя! Я имею орден... подлец! О, подлец! У меня дети... меня все знают! Меррзавец... Дикарь... о-о-о! Дуэль!

218

А Ухтищев звонко говорил прямо в ухо Фоме:

—Пойдемте! Голубчик, бога ради...

—Погоди, я дам ему в рожу пинка...— попросил Фома. Но его потащили куда-то. В ушах его звенело, сердце билось быстро, но он чувствовал себя легко и хорошо.

Ина подъезде клуба, глубоко и свободно вздохнув, он сказал Ухтищеву, добродушно улыбаясь:

—Здорово я ему задал, а?

—Слушайте! — возмущенно воскликнул веселый секретарь. — Это, извините, дико! Это, чёрт возьми...

я первый раз вижу!

—Милый человек! — ласково сказал Фома. — Аль он не стоит трепки? Не подлец он? Как можно за глаза сказать такое? Нет, ты к ней поди и ей скажи... самой ей, прямо!..

—Позвольте, — дьявол вас возьми! Да ведь не за нее же только вы его отдули?

—То есть как не за нее? А за кого? — удивился

Фома.

—За кого? Я не знаю... очевидно, у вас были счеты! Фу, господи! Вот сцена! Вовеки не забуду!

—Он, этот самый, кто такой? — спросил Фома и вдруг засмеялся. — Как он кричал, — дурак!

Ухтищев пристально взглянул в лицо и спросил его:

—Скажите — вы в самом деле не знаете, кого били?

Идействительно за Софью Павловну только?

—Вот ей-богу! — побожился Фома.

219

—Чёрт знает что такое!.. — Он остановился, с недоумением пожал плечами и, махнув рукой, вновь зашагал по тротуару, искоса поглядывая на Фому. — Вы за это поплатитесь, Фома Игнатьич...

—К мировому он меня?

—Дай боже, чтобы так... Он вице-губернатора зять

—Н-ну-у?! — протянул Фома, и лицо у него вытянулось.

—Н-да-с. Говоря по совести, он и мерзавец и мошенник... Исходя из этого факта, следует признать, что трепки он стоит... Но принимая во внимание, что дама, на защиту коей вы выступили, тоже...

—Барин! — твердо сказал Фома, кладя руку на плечо Ухтищева. — Ты мне всегда очень нравился... и вот идешь со мной теперь... Я это понимаю и могу ценить...

Но только про нее не говори мне худо. Какая бы она повашему ни была, — по-моему... мне она дорога... для меня она — лучшая! Так я прямо говорю... уж если со мной ты пошел — и ее не тронь... Считаю я ее хорошей стало быть, хороша она...

Ухтищев услыхал в голосе Фомы большое волнение, взглянул на него и задумчиво сказал:

—Любопытный вы человек, надо сознаться...

—Я человек простой... дикий! Побил вот, и — мне весело... А там будь что будет,..

—Боюсь, нехорошо будет... Знаете — откровенность за откровенность, — и вы мне нравитесь... хотя —

220