Фома Гордеев
.pdfся: возбуждение еще не остыло в нем и не позволяло ему понять, что случилось и отчего все вокруг так радостны
идовольны.
—Сто семьдесят тысяч пуд ровно редьку из грядки выдернули!
Фома, стоя на груде каната, смотрел через головы рабочих и видел: среди барж, борт о борт с ними, явилась третья, черная, скользкая, опутанная цепями. Всю ее покоробило, она точно вспухла от какой-то страшной болезни и, немощная, неуклюжая, повисла над водой между своих подруг, опираясь на них. Сломанная мачта печально торчала посреди нее; по палубе текли красноватые струи воды, похожей на кровь. Всюду на палубе лежали груды железа, мокрые обломки дерева.
—Подняли? — спросил Фома, не зная, что ему сказать при виде этой безобразной тяжелой массы, и снова чувствуя обиду при мысли, что лишь ради того, чтобы поднять из воды эту грязную, разбитую уродину, он так вскипел душой, так обрадовался...
—Что она...— неопределенно сказал Фома подрядчику.
—Ничего! Разгрузить скорее да человечков двадцати артельку плотников на нее спустить — они ее живо в образ приведут! — утешающим голосом говорил подрядчик.
А русый парень, широко и весело улыбаясь в лицо Фомы, спрашивал:
271
—Водчонка-то будет?
—Успеешь! — сурово сказал ему подрядчик. — Видишь — устал человек...
Тогда мужики заговорили:
—Как не устать!
—Легкое ли дело!
—С непривычки, известно, устанешь...
—С непривычки и кашу есть трудно...
—Не устал я...— хмуро сказал Фома, и снова раздались почтительные возгласы мужиков, всё плотнее обступавших его:
—Работа, ежели в охоту кому, — дело приятное.
—Та же игра...
—Вроде как с бабой побаловаться...
Только русый парень твердо стоял на своем:
—Ваше степенство! На ведерочко бы, а? — говорил он, улыбаясь и вздыхая.
Фома смотрел на бородатые лица пред собой и чувствовал в себе желание сказать им что-нибудь обидное. Но в голове его всё как-то спуталось, он не находил
вней никаких мыслей и наконец, не отдавая себе отчета
всловах, сказал с сердцем:
—Вам бы всё пьянствовать только! Вам всё равно, что ни делать! А вы бы подумали — зачем? К чему?.. Эх вы! Понимать надо...
На лицах людей, окружавших его, выразилось недоумение; синие и красные бородатые фигуры начали
272
вздыхать, почесываться, переминаться с ноги на ногу. Иные, безнадежно посмотрев на Фому, отворотились
всторону.
—Н-да! — вздохнув, сказал подрядчик. — Это... не мешает! То есть — чтобы подумать! Это слова... от ума!
—Разве наше дело понимать? — сказал русый парень, тряхнув головой. Ему уже скучно стало говорить с Фомой; он заподозрил его в нежелании дать на водку и сердился немножко.
—Вот то-то! — поучительно сказал Фома, довольный тем, что парень уступил ему, и не замечая косых, насмешливых взглядов. — А кто понимает... тот чувствует, что нужно — вечную работу делать!
—Для бога, значит! — пояснил подрядчик, оглядывая мужиков, и, благочестиво вздохнув, добавил: — Это верно, — ох, верно это!
А Фома воодушевлялся желанием говорить что-то правильное и веское, после чего бы все эти люди отнеслись к нему как-нибудь иначе, — ему не нравилось, что все они, кроме русого, молчат и смотрят на него недружелюбно, исподлобья, такими скучными, угрюмыми глазами.
—Нужно такую работу делать, — говорил он, двигая бровями, — чтобы и тысячу лет спустя люди сказали: вот это богородские мужики сделали... да!..
Русый парень с удивлением взглянул на Фому и спросил:
273
—Волгу, что ли, нам выпить? — А потом фыркнул, покачал головой и заявил: — Не сможем мы этого, — полопаемся все!..
Фома сконфузился от его слов и посмотрел вокруг себя: мужики улыбались хмуро, пренебрежительно. Эти улыбки кололи его, как иглы.
Какой-то серьезный мужик с большой сивой бородой, до этой поры не открывавший рта, вдруг открыл его, подвинулся к Фоме и медленно выговорил:
—А ежели нам и Волгу досуха выпить да еще вот этой горой закусить — и это забудется, ваше степенство. Всё забудется — жизнь-то длинна... Таких делов, чтобы высоко торчали, — не нам делать...
Сказал и, сплюнув под ноги себе, равнодушно отошел от Фомы, войдя в толпу, как клин в дерево. Его речь окончательно пришибла Фому: он чувствовал, что мужики считают его глупым и смешным. И, чтобы спасти свое хозяйское значение в их глазах, чтобы снова привлечь
ксебе уже утомленное внимание мужиков, он напыжился, смешно надул щеки и внушительным голосом бухнул:
—Жертвую, — на три ведра!
Краткие речи всегда более содержательны и способны вызвать сильное впечатление. Мужики почтительно расступились перед Фомой, низко кланяясь ему и с веселыми, благодарными улыбками благодаря его за щедрость дружным, одобрительным гулом.
274
—Перемахните-ка меня на берег, — сказал Фома, чувствуя, что вновь возникающее возбуждение недолго продержится в нем. Какой-то червь сосал его сердце.
—Тошно мне! — сказал он, придя в избу, где Саша,
внарядном красном платье, хлопотала около стола, расставляя на нем вина и закуски. — Александра! Хоть бы ты что-нибудь сделала со мной, что ли... а?
Она внимательно посмотрела на него и, севши на лавку плечом к плечу с ним, сказала:
—Коли тошно — значит, хочется чего-нибудь... Чего тебе надо?
—Не знаю я! — грустно качнув головой, ответил
Фома.
—А ты подумай...
—Не умею я думать...
—Эх ты, дитятко! — тихо и пренебрежительно сказала Саша, отодвигаясь от него. — Лишняя тебе голова-то...
Фома не уловил ее тона, не заметил движения. Упираясь руками в лавку, он наклонился вперед, смотрел
впол и говорил, качаясь всем корпусом:
—Иной раз думаешь, думаешь... всю тебе душу мысли, как смолой, облепят... И вдруг всё исчезнет из тебя, точно провалится насквозь куда-то... В душе тогда — как в погребе темно. Даже страшно... как будто ты не человек, а овраг бездонный...
275
Саша искоса взглянула на него и вполголоса задумчиво запела:
Эх, и дунет ветер-туман… со моря пойдет...
—Кутить я не хочу... Всё одно и то же: и люди, и забавы, и вино... Злой я становлюсь — так бы всех и бил...
Не нравятся мне люди... Никак не поймешь — зачем живут?
Ой, и тошно без тебя мне, милый, жить... — пела Саша, глядя в стену пред собой.
А Фома всё качался и говорил:
—Однако все живут, шумят, а я только глазами хлопаю... Мать, что ли, меня бесчувственностью наградила? Крестный говорит — она как лед была... И всё ее тянуло куда-то... Пошел бы к людям и сказал: «Братцы, помогите! Жить не могу!» Оглянешься — некому сказать...
Все сволочи!
Фома крепко, неприлично выругался и умолк. Саша, оборвав песню, отодвинулась еще дальше от него. Бушевал ветер, бросая пыль в стекла окон. На печи тараканы шуршали, ползая в лучине. На дворе жалобно мычал теленок.
Саша с усмешкой взглянула на Фому и сказала:
—Вон еще один несчастненький мычит... Шел бы ты
кнему; может, споетесь...-И, положив руку на его кудрявую голову, она шутливо толкнула ее. — Чего ты скрипишь? Гулять тошно — делом займись...
276
—Господи ,— качнул головой Фома, — трудно говорить так, чтобы понимали тебя... трудно! — И с раздражением он почти закричал: — Какое дело? Что оно, дело? Только звание одно — дело, а так, ежели вглубь,
вкорень посмотреть, — бестолочь! Какой прок в делах? Деньги? Много их у меня!.. Задушить могу ими до смерти, засыпать тебя с головой... Обман один— дела эти все... Вижу я дельцов — ну что же? Нарочно это они кружатся в делах, для того, чтобы самих себя не видать было... Прячутся, дьяволы... Ну-ка освободи их от суеты этой, что будет? Как слепые, начнут соваться туда и сюда... с ума посходят! Ты думаешь, есть дело — так будет от него человеку счастье? Нет, врешь! Тут — не всё еще!.. Река течет, чтобы по ней ездили, дерево растет для пользы, собака-дом стережет... всему на свете можно найти оправдание! А люди — как тараканы — совсем лишние на земле... Всё для них, а они для чего? В чем их оправдание?
Фома торжествовал. Ему показалось, что он нашел что-то хорошее для себя и сильное против людей. Он громко смеялся.
—Голова у тебя не болит? — заботливо спросила Саша, испытующим взглядом глядя в лицо ему.
—Душа у меня болит! — азартно воскликнул Фома. — И оттого болит, что — не мирится! Давай ей ответ, как жить? Для чего? Вот — крестный, — он с умом!
277
Он говорит — жизнь делай! А все говорят — заела нас жизнь!
—Слушай! — серьезно сказала Саша. — По-моему, надо тебе жениться — вот и всё!
—Зачем? — передернув плечами, спросил Фома.
—Хомут тебе надо...
—Ладно! Живу с тобой... Чай, ведь все вы одинаковы? Одна другой не слаще... До тебя была у меня одна, — из таких же. Нет, та по своей охоте... понравился
яей, она и... Хорошая была... А впрочем, — всё одно, то же самое, совсем как у тебя, хоша ты ее краше... Но — барыня одна приглянулась мне... настоящая барыня, дворянка! Говорили, гуляет... До нее не достиг... Н-да — а... Умная, образованная, в красоте жила... Я, бывало, думал — вот где отведаю настоящего-то!.. Не до-стиг...
Может, если бы удалось, — другой бы оборот всё приняло... Тянуло меня к ней... А теперь вот — залил ее вином — забываю... И это нехорошо... Эх ты, человек! Подлец ты, если по совести сказать...
Фома замолчал, задумался. А Саша встала со скамьи и прошлась по избе, покусывая губы. Потом остановилась против него и, закинув руки на голову, сказала:
—Знаешь что? Уйду я от тебя...
—Куда? — спросил Фома, не поднимая головы.
—Не знаю... всё равно! Лишнее ты говоришь...
Скучно с тобой...
278
Фома поднял голову, взглянул на нее и уныло засмеялся:
—Ну-у? Неужто?
—Я тоже из таких... тоже — придет мое время, — задумаюсь... И тогда пропаду... Но теперь мне еще рано... Нет, я еще поживу... а потом уж — будь что будет!
—А я тоже пропаду? — равнодушно спросил Фома, уже утомленный своими речами.
—А как же! — спокойно и уверенно ответила Саша. — Такие люди пропадают...
Они с минуту молчали, глядя в глаза друг другу.
—Что же будем делать? — спросил Фома.
—Обедать надо.
—Нет, вообще? Потом?
—Н-не знаю...
—Так уходишь ты?
—Уйду... Давай еще покутим на прощанье! Поедем
вКазань да там-с дымом, с полымем — и кутнем. Отпою я тебя...
—Это можно! — согласился Фома. — На прощанье следует!.. Эх ты... дьявол. Житье! Слушай, Сашка, про вас, гулящих, говорят, что вы до денег жадные и даже воровки...
—Пускай говорят...— спокойно сказала Саша.
—Разве тебе не обидно это? — с любопытством спросил Фома. — Вот ты — не жадная, — выгодно те-
279
бе со мной, богатый я, а ты — уходишь... Значит —
не жадная...
—Я-то? — Саша подумала и сказала, махнув рукой: — Может, и не жадная— что в том? Я ведь еще не совсем... низкая, не такая, что по улицам ходят... А обижаться — на кого? Пускай говорят, что хотят... Люди же скажут, а мне людская святость хорошо известна! Выбрали бы меня в судьи — только мертвого оправдала бы!.. — И, засмеявшись нехорошим смехом, Саша сказала: — Ну, будет пустяки говорить... садись за стол!..
...На другой день утром Фома и Саша стояли рядом на трапе парохода, подходившего к пристани на Устье. Огромная черная шляпа Саши привлекала общее внимание публики ухарски изогнутыми полями и белыми перьями; Фоме было неловко стоять рядом с ней и чувствовать, как по его смущенному лицу ползают любопытные взгляды. Пароход шипел и вздрагивал, подваливая бортом к конторке, усеянной ярко одетой толпой народа, и Фоме казалось, что он видит среди разнообразных лиц и фигур кого-то знакомого, кто как будто всё прячется за спины других, но не сводит с него глаз.
—Пойдем в каюту! — беспокойно сказал он своей подруге.
—А ты не учись грехи от людей прятать, — усмехаясь, ответила Саша. — Знакомого, что ли, увидал?
—Кто-то караулит меня...
280