Фома Гордеев
.pdfпрозвищу Щуров... так-то! И что я, Ананий, окромя бога, никого не боялся... И что был я в молодости мужик, а земли имел две с четью десятины, а под старость накопил одиннадцать тысяч десятин и всё под лесом... да денег, может, два миллиона...
—Вот всё говорят — деньги? — сказал Фома с неудовольствием. — А какая от них радость человеку?
—Мм...— промычал Щуров. — Плохой из тебя купец будет, коли ты силы денег не понимаешь...
—Кто ее понимает? — спросил Фома.
—Я! — уверенно сказал Щуров. — И всякий умный человек... Яшка понимает... Деньги? Это, парень, много! Ты разложи их пред собой и подумай — что они содержат в себе? Тогда поймешь, что всё это — сила человеческая, всё это-ум людской... Тысячи людей в деньги твои жизнь вложили. А ты можешь все их, деньги-то,
впечь бросить и смотри, как они гореть будут... И будешь ты в ту пору владыкой себя считать...
—Этого не делают...
—Оттого, что у дураков денег не бывает... Деньги пускают в дело... около дела народ кормится... а ты надо всем тем народом — хозяин... Бог человека зачем создал? А чтобы человек ему молился... Он один был, и было ему одному-то скучно... ну, захотелось власти... А как человек создан по образу, сказано, и по подобию его, то человек власти хочет... А что, кроме денег, власть дает?.. Так-то... Ну, а ты — деньги принес мне?
201
—Нет...-ответил Фома. От речей старика в голове
унего было тяжело и мутно, и он был доволен, что разговор перешел наконец на деловую почву.
—Это напрасно! — сказал Щуров, строго нахмурив брови. — Срок прошел— надо платить...
—Получите завтра половину...
—Зачем половину? Все давай!
—Уж очень нам теперь нужны деньги-то...
—А их нет? Однако и мне нужны...
—Подождите!
—Э, брат, ждать не буду! Ты не отец... ваш брат, молокосос, народ ненадежный... в месяц можешь ты всё дело спутать... а я от того убыток понесу... Ты мне завтpa все подай, а то векселя протестую... У меня это живо!
Фома смотрел на Щурова и удивлялся. Это был совсем не тот старик, что недавно еще говорил словами прозорливца речи о дьяволе... И лицо и глаза у него тогда другие были, — а теперь он смотрел жестко, безжалостно, и на щеках, около ноздрей, жадно вздрагивали какие-то жилки. Фома видел, что, если не заплатить ему в срок, — он действительно тотчас же опорочит фирму протестом векселей...
—Что, видно, плохи дела-то? — усмехнулся Щуров. — Ну, говори начисто где отцовы деньги рассыпал?
Фоме захотелось испытать старика.
—Дела не очень веселые...-сказал он, хмурясь, — поставок нет... задатков не получили... ну, и трудновато.
202
—Та-ак!.. Пособить, что ли?
—Сделайте милость... отсрочьте платежи-то, — попросил Фома, скромно опустив глаза.
—Мм... али из дружбы к отцу пособить? Пожалуй, пособлю...
—А на сколько времени отсрочите? — осведомился
Фома.
—На полгода...
—Покорно благодарю...
—Не на чем... Одиннадцать тысяч шестьсот за тобой... Ты вот что: перепиши мне векселя на пятнадцать, уплати проценты с этой суммы вперед... а в обеспечение
яс тебя закладную на две твои баржи возьму...
Фома встал со стула и, усмехаясь, проговорил:
—Завтра пришлите векселя... я их вам оплачу полностью...
Щуров тоже грузно поднялся со стула и, не спуская глаз под насмешливым взглядом Фомы, спокойно почесывая грудь, сказал:
—И так хорошо...
—Спасибо... за ласку!
—Не даешься ты... а то я бы тебя приласкал! — лениво проговорил старик, оскаливая зубы.
—Н-да! попадешь вам в руки...
—Тепло будет...
—Нагреете, что говорить...
203
—Ну, однако, паренек, будет! — сурово сказал Щуров. — Хоть ты и думаешь про себя, что неглуп... только рано это... Сыграл вничью, да уж и хвастаться стал!..
Аты у меня выиграй... тогда и пляши от радости...
Прощай-ка... Да денежки завтра припаси...
—Не беспокойтесь... Прощайте!
—С богом!
Выйдя за дверь номера, Фома услыхал, как старик зевнул протяжно и громко, а потом запел сиповатым басом:
— «Ми-ило-осердия двери отверзи нам... благословенная богородице...»
Фома унес с собой от старика двойственное чувство: Щуров и нравился ему и в то же время был противен.
Он вспоминал речи старика о грехе, думал о силе веры его в милосердие бога, и — старик возбуждал в нем чувство, близкое к уважению.
«И этот тоже про жизнь говорит... и вот — грехи свои знает, а не плачется, не жалуется... Согрешил — подержу ответ... А та?.,»-Он вспомнил о Медынской, и сердце его сжалось тоской. «А та — кается... не поймешь у ней — нарочно она или в самом деле у нее сердце болит...»
Фоме казалось, что он завидует Ананию, и парень поспешил напомнить себе попытки Щурова обобрать его. Это вызывало в нем отвращение к старику, он не мог примирить своих чувств и, недоумевая, усмехался.
204
—Н-ну, был я у Щурова!.. — сказал он, придя к Маякину и усаживаясь за стол.
Маякин в засаленном халатике и со счетами в руках нетерпеливо заерзал в своем кожаном кресле и оживленно заговорил:
—Наливай ему чаю, Любава! Рассказывай, Фома...
Мне к девяти в думу надо, рассказывай скорей.
Фома, посмеиваясь, рассказал о том, как Щуров предложил ему переписать векселя.
—Э-эх! — с сожалением, тряхнув головой, воскликнул Яков Тарасович. — Всю обедню испортил ты, брат, мне! Разве можно так прямо вести дела с человеком? Тьфу! Дернула меня нелегкая послать тебя! Мне самому бы пойти... Я бы его вокруг пальца обернул!
—Ну, едва ли! Он говорит: «Я дуб...»
—Дуб? А я — пила... Дуб-дерево хорошее, да плоды его только свиньям годны... И выходит, что дуб— глуп...
—Да ведь всё равно платить надо...
—С этим не торопятся... умные люди! А ты готов бегом бежать, чтобы деньги отдать... купец!
Яков Тарасович был решительно недоволен крестником. Он морщился и сердито приказывал дочери, молча разливавшей чай.
—Сахар подвинь мне, видишь — не достану...
Лицо Любови было бледно, глаза мутны, и руки у нее двигались вяло, неловко... Фома посмотрел на нее и подумал:
205
«Смирная какая при отце-то...»
—О чем он говорил с тобой? — спросил его Мая-
кин.
—Насчет грехов...
—Ну конечно! Всякому человеку свое дело дорого...
аон — фабрикант грехов... Давно о нем и на каторге и в аду плачут-тоскуют, ждут — не дождутся...
—Увесисто говорит он, — задумчиво сказал Фома, помешивая чай в стакане.
—Меня ругал? — осведомился Маякин, ехидно искривив лицо.
—Было...
—А ты что?
—А я... слушал...
—Мм... что же слышал?
—«Сильному, говорит, простится, — а слабому нет прощения...»
—Премудрость, подумаешь!.. Это и блохи знают...
Презрительное отношение крестного к Щурову почемуто раздражало Фому, и, глядя в лицо старика, он
с усмешкой сказал:
—А вас он не любит...
—Меня, брат, никто не любит! — с гордостью сказал Маякин. — И любить меня не за что, я не девка... Но зато — уважают меня... А уважают только тех, кого побаиваются...
И старик хвастливо подмигнул крестнику.
206
—Говорит он увесисто...-повторил Фома. — Жалуется... «Вымирает, говорит, настоящий купец... Всех, говорит, людей одной науке учат... чтобы все были одинаковы... на одно лицо...»
—Считает так, что — не годится это? Дурак! — презрительно сказал Маякин.
—А почему это хорошо? — спросил Фома, недоверчиво поглядывая на крестного.
—Ежели видим мы, что, взяв разных людей, сгоняют их в одно место и внушают всем одно мнение, — должны мы признать, что это умно... Потому— что такое человек в государстве? Не больше как простой кирпич, а все кирпичи должны быть одной меры, — понял? Людей, которые все одинаковой высоты и веса, как я хочу, так
иположу...
—Кому же приятно кирпичом-то быть, — хмуро сказал Фома.
—Речь не о приятном, а о деле... Не всякому человеку можно рожу стереть, но ежели иного побить молотом, он будет золотом... А башка лопнет— что поделаешь? Слаба, значит, была...
—Говорил он также насчет труда... «Всё, говорит, машины работают, а люди от этого балуются...»
—Поехала кума, неведомо куда! — пренебрежительно махнул рукой Маякин. — Удивительно мне — какой у тебя аппетит на всякую пустяковину! «Машина»! Он бы, старый пень, подумал — какая она,
207
машина-то? Железная! — стало быть, ее не жалко, завел— она и кует тебе рубли... без всяких слов, без хлопот... пустил, она и вертится! А человек — он беспокойный и жалкий... он очень жалок порой бывает! Воет, ноет, плачет, просит... пьян напивается... в нем лишнего для меня— ах, как много! А в машине, как в аршине, — ровно столько содержания, сколько требуется для дела...
Ну, я пойду одеваться... пора.
Он встал и ушел, громко шаркая туфлями по полу. Фома посмотрел вслед ему и вполголоса сказал, хмуря брови:
—Леший разве разберет всё это... один говорит так, другой — этак...
—Вот и в книгах тоже, — тихо сказала Любовь. Фома взглянул на нее, добродушно улыбаясь. И она ответила ему неясной улыбкой. Глаза у нее смотрели
устало, печально...
—Всё читаешь? — спросил Фома.
—Да — а... — уныло ответила девушка.
—И тоскуешь?
—Тошно... Одна потому что... Слова не с кем ска-
зать...
—Плохо твое дело...
Она ничего не сказала на это, а лишь опустила голову и стала медленно перебирать пальцами кружево полотенца.
208
—Шла бы замуж... — сказал Фома, чувствуя, что ему жалко ее.
—Отстань, пожалуйста...— некрасиво наморщив лоб, ответила Любовь.
—Чего отстань? Ведь пойдешь же...
—Вот! — со вздохом и тихо воскликнула девушка. — Вот я и думаю — надо... А как пойдешь? Ты знаешь ли — я такое чувствую теперь, — как будто между мною и людьми туман стоит... густой, густой туман!..
—От книг, — уверенно вставил Фома.
—Подожди! И я перестаю понимать, что делается...
Всё мне не нравится, всё чужое стало... Всё не так, как надо, всё не то... Я понимаю это, а сказать, что не так
ипочему, — не могу!..
—«Не так, не так...»-забормотал Фома. — Это у тебя от книг... Хоть я и сам тоже чувствую, что не так... Это может и оттого, что еще молоды мы...
—Мне сначала казалось, — не слушая его, говорила Любовь, — что я в книгах всё понимаю...
—Бро-ось ты их! — посоветовал Фома пренебрежительно.
—Ах, полно! Разве это можно бросить? Ты знаешь — сколько разных мыслей на свете! О, господи! И есть такие, что голову жгут... В одной книге сказано, что всё существующее на земле разумно...
—Всё? — спросил Фома.
—Всё! А в другой — напротив.
209
—Погоди! Разве это не чепуха?
—О чем разговор? — спросил Маякин, являясь
вдверях, одетый в длинный сюртук и с какими-то медалями на шее и груди.
—Так...— хмуро сказала Любовь.
—Насчет книг, — добавил Фома.
—Каких книг?
—Да вот она читает... прочитала, что всё на земле — разумно...
—Ну!
—Ну, а я говорю — враки!
—Н-да...— Яков Тарасович задумался, пощипывая бородку и прищурив глаза.
—Это что за книга? — спросил он у дочери, помол-
чав.
—Маленькая такая... желтая...-неохотно сказала Любовь.
—Ты ее положи-ка на стол мне... Это неспроста тоже сказано— всё на земле разумно! Ишь... догадался какой-то!.. Н-да... это очень даже ловко выражено...
И кабы не дураки — то совсем бы это верно было... Но как дураки всегда не на своем месте находятся, — нельзя сказать, что всё на земле разумно... Прощай, Фома! Посидишь, али подвезти?..
—Посижу еще...
Любовь и Фома снова остались вдвоем.
210