Фома Гордеев

Всмотревшись в толпу на пристани, он изменился в лице и тихо добавил:

— Это крестный...

У борта пристани, втиснувшись между двух грузных женщин, стоял Яков Маякин и с ехидной вежливостью помахивал в воздухе картузом, подняв кверху иконописное лицо. Бородка у него вздрагивала, лысина блестела,

иглазки сверлили Фому, как буравчики.

—Н-ну, ястреб! — пробормотал Фома, тоже сняв картуз и кивая головой крестному.

Его поклон доставил Маякину, должно быть, большое удовольствие, — старик как-то весь извился, затопал ногами, и лицо его осветилось ядовитой улыбкой.

—Видно, будет мальчику на орешки! — подзадоривала Саша.

Ее слова вместе с улыбкой крестного точно угли

вгруди Фомы разожгли.

—Поглядим, что будет.. — сквозь зубы сказал он и вдруг оцепенел в злом спокойствии.

Пароход пристал, люди хлынули волной на пристань. Затертый толпою Маякин на минуту скрылся из глаз и снова вынырнул, улыбаясь торжествующей улыбкой. Фома, сдвинув брови, в упор смотрел на него и подвигался навстречу ему, медленно шагая по мосткам. Его толкали в спину, навалились на него, теснили — всё это еще более возбуждало. Вот он столкнулся со стариком, и тот встретил его вежливеньким поклоном и вопросом.

281

—Куда изволите путешествовать, Фома Игнатьич?

—По своим делам, — твердо ответил Фома, не здороваясь с крестным.

—Похвально, сударь мой! — весь просияв, сказал Яков Тарасович— Барынька-то с перьями как вам приходится?

—Любовница, — громко сказал Фома, не опуская глаз под острым взглядом крестного.

Саша стояла сзади него и из-за плеча спокойно разглядывала маленького старичка, голова которого была ниже подбородка Фомы, Публика, привлеченная громким словом Фомы, посматривала на них, чуя скандал. Маякин, тотчас же почуяв возможность скандала, сразу

иверно определил боевое настроение крестника. Он поиграл морщинами, пожевал губами и мирно сказал Фоме:

—Надо мне с тобой побеседовать... В гостиницу пойдем?

—Могу... ненадолго...

—Некогда, значит? Видно, еще баржу разбить торопишься? — не стерпев, сказал старик.

—А что ж их не бить, если бьются? — задорно, но твердо возразил Фома.

—А конечно!.. Не ты наживал — тебе ли жалеть? Ну, пойдем... Да нельзя ли барыньку-то... хоть утопить на время? — тихо сказал Маякин.

282

—Поезжай, Саша, в город, возьми номер в Сибирском подворье, — я скоро приеду! — сказал Фома и, обратясь к Маякину, с удальством объявил: — Готов!..

До гостиницы оба шли молча. Фома, видя, что крестный, чтобы не отстать от него, подпрыгивает на ходу, нарочно шагал шире, и то. что старик не может идти в ногу с ним, поддерживало и усиливало в нем буйное чувство протеста, которое он и теперь уже едва сдерживал в себе.

—Человечек! — ласково сказал Маякин, придя

взал гостиницы и направляясь в отдаленный угол. — Подай-ка ты мне клюквенного квасу бутылочку...

—А мне — коньяку, — приказал Фома.

—Во-от... При плохих картах всегда с козыря ходи! — насмешливо посоветовал ему Маякин.

—Вы моей игры не знаете! — сказал Фома, усаживаясь за стол.

—Полно-ка! Многие так играют.

—Я так играю, что — или башка вдребезги, или стена пополам! — горячо сказал Фома и пристукнул кулаком по столу...

—Не опохмелялся еще нынче? — спросил Маякин с улыбочкой.

Фома сел на стуле плотнее и с искаженным лицом заговорил:

—Папаша крестный!.. Вы умный человек,... я уважаю вас за ум...

283

—Спасибо, сынок! — поклонился Маякин, привстав и опершись руками о стол.

—Я хочу сказать, что мне уже не двадцать лет... Я не маленький.

—Eщe бы те! — согласился Маякин. — Не мал век ты прожил, что и говорить! Кабы комар столько время жил — с курицу бы вырос...

—Погодите шутки шутить!.. — предупредил Фома

исделал это— так спокойно, что— Маякина даже повело всего и морщины на его— лице тревожно задрожали.

—Вы зачем сюда приехали? — спросил Фома.

—А... набезобразил ты тут... так я хочу посмотреть — много ли? Я, видишь ли, родственником тебе довожусь... и один я у тебя...

—Напрасно вы беспокоитесь... Вот что, папаша...

Или вы дайте мне полную волю, или всё мое дело берите в свои руки, — всё берите! Всё, до рубля!

Это вырвалось у Фомы совершенно неожиданно для него; раньше он никогда не думал ничего подобного. Но теперь, сказав крестному эти слова, он вдруг понял, что если б крестный взял у него имущество, — он стал бы совершенно свободным человеком, мог бы идти куда хочется, делать что угодно... До этой минуты он был опутан чем-то, но не знал своих пут, не умел сорвать их с себя, а теперь они сами спадают с него так легко и просто.

284

В груди его вспыхнула тревожная и радостная надежда, он бессвязно бормотал:

—Это всего лучше! Возьмите все и — шабаш!

Ая — на все четыре стороны!.. Я этак жить не могу...

Точно гири на меня навешаны... Я хочу жить свободно...

чтобы самому всё знать... я буду искать жизнь себе...

Ато что я? Арестант... Вы возьмите всё это... к чёрту все! Какой я купец? Не люблю я ничего... А так ушел бы я от людей... работу какую-нибудь работал — бы... А то вот — пью я... с бабой связался...

Маякин смотрел на него, внимательно слушал, и лицо его было сурово, неподвижно, точно окаменело. Над ними носился трактирный глухой шум, проходили мимо них какие-то люди, Маякину кланялись, но он ничего не видал, упорно разглядывая взволнованное лицо крестника, улыбавшееся растерянно, радостно и в то же время жалобно...

—Э-эх, ежевика ты моя, кисла ягода! — вздохнув, сказал он, перебирая речь Фомы. — Заплутался ты. Плетешь — несуразное... Надо понять-с коньяку ты это или с глупости?

—Папаша! — воскликнул Фома. — Ведь было так...

бросали всё имение люди!

—Не при мне было... Не близкие мне люди! — сказал Маякин строго. — А то бы я им показал!

—Многие угодниками стали, как ушли...

285

—Мм... У меня не ушли бы!.. И зачем я с тобой серьезно говорю? Тьфу!..

—Папаша! Почему вы не хотите? — с сердцем воскликнул Фома.

—Ты слушай! Если ты трубочист — лезь, сукин сын, на крышу!.. Пожарный — стой на каланче! И всякий род человека должен иметь свой порядок жизни... Телятам же — по-медвежьи не реветь! Живешь ты своей жизнью и — живи! И не лопочи, не лезь куда не надо! Делай жизнь свою — в своем роде!

Из темных уст старика забила трепетной, блестящей струёй знакомая Фоме уверенная, бойкая речь. Он не слушал, охваченный думой о свободе, которая казалась ему так просто возможной. Эта дума впилась ему в мозг,

ив груди его всё крепло желание порвать связь свою с мутной и скучной жизнью, с крестным, пароходами, кутежами, — со всем, среди чего ему было душно жить.

Речь старика долетала до него как бы издали: она сливалась со звоном посуды, с шарканьем ног лакеев по полу, с чьим-то пьяным криком.

—И вся эта чепуха в башке у тебя завелась — от молодой твоей ярости! — говорил Маякин, постукивая рукой по столу. — Удальство твое — глупость; все речи твои — ерунда... Не в монастырь ли пойти тебе?

Фома слушал и молчал. Шум, кипевшей вокруг него, как будто уходил куда-то всё дальше. Он представлял себя в средине огромной суетливой толпы людей, которые

286

неизвестно для чего мятутся, лезут друг на друга, глаза у них жадно вытаращены, люди орут, падают, давят друг друга, все толкутся на одном месте. Ему оттого плохо среди них, что он не понимает, чего они хотят, не верит в их слова. И если вырваться из средины их на свободу, на край жизни, да оттуда посмотреть на них, — тогда все поймешь и увидишь, где среди них твое место.

—Я ведь понимаю, — уже мягче говорил Маякин. видя Фому задумавшимся, хочешь ты счастья себе... Ну, оно скоро не дается... Его, как гриб в лесу, поискать надо, надо над ним спину поломать... да и найдя, — гляди — не поганка ли?

—Так освободите вы меня? — вдруг подняв голову, спросил Фома, и Маякин отвел глаза в сторону от его горящего взгляда. — Дайте вздохнуть... дайте мне в сторону отойти от всего! Я присмотрюсь, как всё происходит...

итогда уж... А так — сопьюсь я.

—Не говори пустяков! Что юродствуешь? — сердито крикнул Маякин

—Ну, — хорошо! — спокойно ответил Фома. — Не хотите вы этого? Так — ничего не будет! Всё спущу! И больше нам говорить не о чем, — прощайте! Примусь я теперь за дело! Дым пойдет!..

Фома был спокоен, говорил уверенно; ему казалось, что, коли он так решил, — не сможет крестный помешать ему. Но Маякин выпрямился на стуле и сказал тоже просто и спокойно:

287

—А знаешь ты, как я могу с тобой поступить?

—Как хотите! — махнув рукой, сказал Фома.

—Вот. Теперь я так хочу — приеду в город и буду хлопотать, чтобы признали тебя умалишенным и посадили в сумасшедший дом. .

—Разве это можно? — недоверчиво, но уже с испугом в голосе спросил Фома.

—У нас, друг милый, все можно! Фома опустил голову и, исподлобья посмотрев в лицо крестного, вздрогнул, думая:

«Посадит... не пожалеет...»

—Если ты серьезно дуришь — я тоже должен серьезно поступать с тобой... Я отцу твоему дал слово — поставить тебя на ноги... И я тебя поставлю! Не будешь стоять — в железо закую... Тогда устоишь... Я знаю— всё это у тебя с перепою... Но ежели ты отцом нажитое озорства ради губить будешь — я тебя с головой накрою.. Колокол солью над тобой... Шутить со мной очень неудобно...

Морщины на щеках Маякина поднялись кверху, глазки улыбались из темных мешков насмешливо, холодно.

Ина лбу у него морщины изобразили какой-то странный узор, поднимаясь до лысины. Непреклонно и безжалостно было его лицо.

—Стало быть — нет мне ходу? — угрюмо спросил Фома. — Запираете вы мне пути?

288

—Ход есть — иди! А я тебя направлю... Как раз на свое место придешь...

Эта самоуверенность, эта непоколебимая хвастливость взорвали Фому. Засунув руки в карманы, чтобы не ударить старика, он выпрямился на стуле и в упор заговорил, стиснув зубы:

—Что вы всё хвалитесь? Чем тебе хвалиться? Сынто твой где? Дочь-то твоя — что такое? Эх ты... устроитель жизни! Ну, — умен ты, — всё знаешь: скажи — зачем живешь? Не умрешь, что ли? Что ты сделал за жизнь? Чем тебя помянут?..

Морщины Маякина дрогнули и опустились книзу, отчего лицо его приняло болезненное, плачущее выражение. Он открыл рот, но ничего не сказал, глядя на крестника с удивлением, чуть ли не с боязнью.

—Молчать, щенок! — тихо сказал он. Фома встал со стула, кинул картуз на голову себе и с ненавистью оглянул старика.

—Кутить буду! Всё прокучу!..

—Ладно, — увидим!..

—Прощай! Герой!.. — усмехнулся Фома.

—До скорого свиданья! — сказал Маякин тихо и как будто задыхаясь.

Яков Маякин остался в трактире один. Он сидел за столом и, наклонясь над ним, рисовал на подносе узоры, макая дрожащий палец в пролитый квас. Острая голова

289