Утехи и дни

Конец ревности

постигаю теперь, когда мое тело еще живет и протестует, но ведь бывали у нас часы, когда я сидел с Франсуазой и в беспредельной нежности, лишенной вожделения, находил успокоение своим страданиям и своей ревности. Расставаясь с ней, я буду испытывать

горе, но то горе некогда приближало меня еще больше к самому себе, то горе, которое

открыло мне таинственного друга — мою душу, то спокойное горе, благодаря которому я почувствую себя более достойным предстать пред Богом. Я почувствую это горе и не буду болеть той ужасной болезнью,

которая терзала меня так долго, не возвысив

меня морально, терзала, как физическая боль, которая унижает. Я избавлюсь от нее, избавлюсь благодаря моему телу, благодаря

желанию моего тела. Да, но до тех пор что

будет со мной — калекой со сломанными ногами, когда я стану объектом насмешек

для всех, кто сможет «не отказать себе в удовольствии», сколько им заблагорассудится на глазах у калеки, который им будет уже не страшен!

301

Марсель Пруст

В ночь с воскресенья на понедельник ему снилось, что он задыхается. Ему казалось, что кто-то сдавливает ему грудь; ему казалось, что на груди его лежит что-то безмерно тяжелое. Он просил пощады. Он задыхался. Вдруг он почувствовал, что ему дышать лег-

ко, и он подумал: «Я умер!» И он видел, как над ним подымается все,

что так долго душило его: сначала он думал, что это был образ Гувра, затем — его подозрения, затем — вожделение, затем — мысль о Франсуазе. Это «нечто», как облако, принимало все новые и новые формы,

росло, росло не переставая, и теперь он не

уяснял себе, каким образом «нечто», которое должно было быть огромным как мир, могло лежать на нем, на его маленьком теле

слабого человека, на его бедном человече-

ском сердце, лишенном энергии, и каким образом эта безмерная тяжесть его не разда-

вила. И он понял также, что он был раздавлен и что жизнь, какую он вел, была жизнью человека раздавленного. А то безмерно огромное, что давило на его грудь всей тя-

302

Конец ревности

жестью мира, — он понял — была его любовь!

Потом он повторил: «Жизнь раздавленного!» и вспомнил, что в тот момент, когда его опрокинула лошадь, он подумал: «Я буду раздавлен!» Он вспомнил свою прогул-

ку, вспомнил, что должен был в то утро завтракать с Франсуазой, и снова вспомнил

о Франсуазе. И он спрашивал себя: «Не любовь ли моя давила на меня? А если не любовь, то что? Быть может, мой характер? Я? Жизнь?» Затем он подумал: «Нет, когда

яумру, я не избавлюсь от моей любви, но

яизбавлюсь от моего вожделения, от моей

чувственной ревности», и тогда-то он сказал: «Господи, пошли мне этот час, пошли скорее мне этот час, чтобы я узнал любовь

совершенную!»

Ив воскресенье вечером обнаружился перитонит, в понедельник утром, часов око-

ло десяти, он начал бредить, хотел видеть Франсуазу, звал ее, глаза его горели: «Я хочу, чтобы и твои глаза горели, я хочу доставить тебе наслаждение, какого никогда не

303

Марсель Пруст

доставлял... я хочу тебе...» Потом вдруг он бледнел от ярости. «Я знаю, отчего ты не хочешь, я знаю, с кем ты была сегодня утром, и я знаю, что он хотел послать за мной, посадить меня за дверью, чтобы я видел вас, лишенный возможности броситься на вас,

раз у меня нет больше ног. Но я убью его, убью тебя, а еще раньше убью себя! Смотри!

Я убил себя». И он без сил падал на подушку. Мало-помалу он успокоился, продолжал думать о том, за кого бы она могла выйти замуж после его смерти, но перед ним вставали все те же мучившие его образы, ко-

торые он гнал от себя, — образы Франсуа де

Гувра, Бюивра.

В полдень он причастился. Доктор сказал, что он не доживет до вечера. Он быстро те-

рял силы, не мог уже принимать пищи, почти

не слышал. Но размышлять он мог и не говорил ничего, чтобы не огорчать Франсуазу, ко-

торая была убита горем, — он думал о ней, представлял себе ее тогда, когда он уже ничего не будет о ней знать, когда она уже не сможет его любить.

304

Конец ревности

Имена, которые он произносил машинально еще утром, — имена тех, кто, быть может, будет обладать ею, опять стали приходить ему на память в то время, как глаза его следили за мухой, которая подлетала к его пальцу, точно хотела коснуться его, за-

тем улетала и снова возвращалась, но не дотрагивалась до него. И опять он вспомнил

Франсуа де Гувра и в то же время думал: «Может быть, муха коснется простыни? Нет, все еще нет!» Тут он вышел вдруг из оцепенения: «Как? И то и другое мне кажется одинаково важным? Будет ли Гувр об-

ладать Франсуазой, коснется ли муха про-

стыни? О, обладание Франсуазой чуточку важней!» Но ясность, с какой он видел пропасть, отделявшую одно событие от другого,

показывала ему, что оба события, в сущно-

сти, не очень его трогали. И он сказал про себя: «Как мне это безразлично! Как груст-

но!» Затем он заметил, что «как грустно» было произнесено им по привычке и что, изменившись окончательно, он уже не огорчался тем, что изменился. Бледная улыбка

305

Марсель Пруст

проползла по его губам. «Вот, — сказал он, — моя любовь к Франсуазе. Я не ревную больше. Значит, смерть совсем близка. Не все ли равно, раз это было нужно для того, чтобы я наконец почувствовал к Франсуазе подлинную любовь».

Но тут, подняв глаза, он увидал Франсуазу, слуг, доктора, двух старушек-родствен-

ниц; все они молились. И он почувствовал, что любовь, очищенная от эгоизма и от чувственности, любовь, которую он хотел видеть в себе такой тихой, такой глубокой, простиралась на старушек-родственниц, на слуг,

на самого доктора, в такой же мере, как и на

Франсуазу. Питая к ней ту же любовь, какую ему внушали все живые существа, он не мог уже питать к ней иной любви.

Обливаясь слезами в ногах его постели,

она шептала самые прекрасные из старых, знакомых ему ласкательных прозвищ: «Моя

родина, мой брат!» Но, не имея ни желания, ни силы разочаровывать ее, он улыбался и думал, что его «родиной» была уже не она, а небо и вся земля. Он повторял в своем

306

308