Утехи и дни

Светская суетность и меломания Бувара и Пекюше

несчастных актрис; они всегда желанны

всветском обществе, хотя, не получив образования, часто бывают набожны и всегда суеверны. Тех же из них, которые служат в субсидируемых театрах, нужно выделить; они во всех отношениях достойны нашего восхище-

ния и заслуживают быть посаженными за стол раньше генерала или принца; они обла-

дают теми же душевными свойствами, что и герои великих произведений искусства, которых они изображают на сцене лучших театров. У них удивительная память, а их манеры безукоризненны.

Что касается евреев, то Бувар и Пекюше,

не осуждая их (потому что нужно быть либеральными), признавались, что ненавидят их общество. Все они в молодости продавали

лорнеты в Германии и в точности сохранили

вПариже — с благочестием, которому Бувар и Пекюше, в качестве беспристрастных лю-

дей, воздавали должное, — свои обычаи, свой непонятный жаргон и своих специальных мясников. У них у всех крючковатый нос, исключительный ум, низкая и корыст-

121

Марсель Пруст

ная душа. В противоположность им, их женщины красивы, немного вялы, но способны на большое чувство. Скольким католичкам следовало бы подражать им! Но почему их богатство всегда неисчислимо и всегда скры-

вается? К тому же они образуют что-то вроде

огромного тайного общества, как иезуиты или франкмасоны. Они хранят где-то неисчислимые сокровища, состоя на службе у каких-то неизвестных врагов и преследуя какую-то ужасную и таинственную цель.

II.

Меломания

Когда велосипедный спорт и живопись надо-

ели Бувару и Пекюше, они серьезно взялись

за музыку. Но в то время как Пекюше — вечный друг традиции и порядка — про-

возгласил себя последним поклонником гривуазных песен и «черного домино», революционер Бувар (если считать его таковым) «смело объявил себя вагнерианцем».

Откровенно говоря, он не знал ни одной

122

Светская суетность и меломания Бувара и Пекюше

партитуры «Берлинского крикуна» (как жестоко именовал его Пекюше, всегда плохо осведомленный и настроенный патриотично), ибо их нельзя услышать ни во Франции, где консерватория задыхается от рутины, исполняя лепет Колонны и Ламуре, ни в Мюнхене,

где традиция не сохранилась, ни в Байрейте, зараженном нестерпимым снобизмом. Бес-

смысленно пытаться сыграть их на рояле: сцена необходима в такой же мере, как скрытый оркестр и темнота в зале. Однако увертюра из «Парсифаля» постоянно стояла открытой на его рояле между снимками с пера

Цезаря Франка и «Весной» Боттичелли.

Эта партитура была готова в любой момент обрушиться громом на головы его гостей. «Весенняя песня» была старательно вырва-

на из партитуры «Валькирии». На первой

странице из оглавления опер Вагнера были с негодованием вычеркнуты красным каран-

дашом оперы «Лоэнгрин» и «Тангейзер». Из первых опер имела право на бытие только «Риенци». Отрицание этой оперы сделалось банальным; настало время, как тонким

123

Марсель Пруст

нюхом почуял Бувар, провозгласить противоположное мнение. Гуно смешил его, Верди внушал желание кричать. Кто же, за исключением Эрика Сати, может сравниться с ним? Бетховен казался ему, однако, очень значительным, кем-то вроде Мессии. Даже сам Бу-

вар мог, не унижая себя, приветствовать в Бахе его предтечу. Сен-Санс лишен глубины,

а Массне недостаточно владеет формой, беспрестанно повторял он, обращаясь к Пекюше, в представлении которого, наоборот, Сен-Санс обладал исключительной глубиной, а Массне ничем другим, кроме формы.

— Вот почему один нас учит, а другой, не

воспитывая, пленяет, — настаивал Пекюше. По мнению Бувара, оба были одинаково достойны презрения. Массне набрел на

какие-то новые, но вульгарные мысли, к тому

же они уже отжили свой век. У Сен-Санса был какой-то свой стиль, но вышедший из

моды. Мало знакомые с Гастоном Лемером, но забавляясь тем, что идут против века, они в красноречивых беседах сравнивали Шоссона и Шаминаду. И оба — Пекюше вопреки

124

Светская суетность и меломания Бувара и Пекюше

отвращению с точки зрения эстетики, а Бувар в силу врожденного французам рыцарства и почитания женщин — галантно уступали этой последней первое место среди современных композиторов.

Бувар осуждал музыку Шарля Леваде не

столько как музыкант, сколько как демократ; разве останавливаться на устарелых стихах

г-жи де Жирарден в наш век пароходов, всеобщего голосования и велосипедов не все равно, что противиться прогрессу?

Кроме того, Бувар, как сторонник теории «искусства ради искусства» и поклонник

игры и пения без нюансов, заявлял, что не

может слышать его романсов. Он считал, что в его музыке есть что-то от мушкетера, какое-то пошлое шутовство, какое-то деше-

вое изящество устарелого сентиментализма.

Но объектом самых горячих споров являлся Рейнальдо Ганн. В то время как его ин-

тимные отношения с Массне постоянно вызывали жестокие насмешки со стороны Бувара, — в глазах страстного поклонника Пекюше они делали Ганна безжалостно тер-

125

Марсель Пруст

заемой жертвой; Ганн обладал способностью приводить Пекюше в отчаяние своим восхищением перед Верленом — восхищением, которое к тому же разделял и Бувар. «Изучайте Жака Нормана, Сюлли Прюдома, виконта Борелли. Слава Богу, в стране трубаду-

ровещенетнедостаткавпоэтах»,—добавлял он, воодушевленный патриотизмом. Под

влиянием звучности старинной немецкой фамилии, с одной стороны, и южного имени — с другой, предпочитая, чтобы лучше исполняли его из ненависти к Вагнеру, чем защищали из уважения к Верди, он в заклю-

чение строго заявлял Бувару:

—Несмотря на старание всех этих ваших великолепных господ, наша прекрасная Франция остается страной ясности, и фран-

цузская музыка будет или простой, или не бу-

дет существовать вовсе! — для большей убедительности он стучал кулаком по столу.

—Плюньте на чудачества, которые приходят к нам из-за Ла-Манша, и на туманности из-за Рейна. Перестаньте смотреть только по ту сторону Вогезских гор! — прибавлял

126

Светская суетность и меломания Бувара и Пекюше

он, бросая на Бувара пронзительно-строгий взгляд. — Сомнительно, чтобы «Валькирия» могла нравиться даже в Германии!.. Но для французских ушей она всегда будет какофонией. Прибавьте к этому — какофонией самой унизительной для нашей нацио-

нальной гордости. К тому же разве эта опера не есть соединение самых ужасных диссо-

нансов и самого возмутительного кровосмешения?! Ваша музыка, сударь, кишит чудовищами; и не знаешь, что еще можно выдумать! Даже в природе, хотя природа — мать простоты, вам нравится только все

ужасное. Разве господин Делафосс не пишет

музыки на тему о летучих мышах? Разве экстравагантностью композитора он не испортит свою давнишнюю славу пианиста? По-

чему бы ему не выбрать какой-нибудь

приятной птички? Музыка на тему о воробьях была бы в достаточной мере париж-

ской; ласточка легкомысленна и грациозна, а жаворонок до такой степени французская птица, что говорят, будто Цезарь приказал своим солдатам наколоть жареных жаворон-

127

ПЕЧАЛЬНАЯ ДАЧНАЯ ЖИЗНЬ Г-ЖИ ДЕ БРЕЙВ

I

Франсуаза де Брейв долго колебалась в этот

вечер, не зная, пойти ли ей на бал к принцес-

се Элизабет д’А..., в Оперу или в Комедию Ливрей.

У друзей, где она обедала, гости встали из-за стола уже более часа назад. Нужно было

на чем-нибудь остановиться.

Ее подруга Женевьева, которая должна бы-

ла уехать отсюда вместе с ней, стояла за бал

у г-жи д’А..., в то время как г-жа де Брейв, сама

не зная почему, предпочитала либо две другие

возможности, либо третью — поехать домой и лечь спать. Доложили, что ее карета подана.

Она все еще не приняла никакого решения.

— Право же, ты не любезна, — сказала

Женевьева, — ведь ты же знаешь, я надеюсь, что там будет петь Резке, а это доставляет мне

129

Марсель Пруст

удовольствие. Можно подумать, что визит к Элизабет будет иметь для тебя важные последствия. А кроме того, в этом году ты не побывала ни на одном из ее званых вечеров, что не очень любезно с твоей стороны, принимая

во внимание ваши близкие отношения.

После смерти своего мужа, оставившего ее четыре года назад двадцатилетней вдовой, Франсуаза почти ничего не предпринимала без Женевьевы и любила доставлять ей удовольствие. Она недолго противилась ее просьбе и, попрощавшись с хозяевами дома и гостями, опечаленными тем, что они так

мало наслаждались присутствием одной из наиболее желанных в парижском обществе

женщин, сказала лакею:

— К принцессе д’А...

II

Вечер у принцессы был очень скучен. Но вот г-жа де Брейв спросила у Женевьевы:

— Кто этот молодой человек, который

провожал тебя в буфет?

130