Утехи и дни

Обед в городе

вая интриганка, почти авантюристка, как говорили о ней в финансовом мире, покинутом ею для более блестящей карьеры, — она являлась ангелом кротости и добродетели для обитателей Сен-Жермена и королевской семьи, которую она завоевала, пользуясь репу-

тацией исключительно умной женщины. Впрочем, она не забывала своих старых, бо-

лее скромных друзей и вспоминала о них преимущественно тогда, когда они были больны или в горе, — трогательные обстоятельства, позволяющие не жаловаться на то, что тебя не приглашают в свет. В беседах у из-

головья умирающего, с его родственниками

или священником, она проливала искренние слезы, убивая одно за другим угрызения совести, которые ее слишком легкая жизнь бу-

дила в ее щепетильном сердце.

Но самой привлекательной гостьей была молодая герцогиня де Д..., живой и ясный ум

которой, не знавший ни тревог, ни смятения, представлял такой странный контраст с меланхоличностью ее прекрасных глаз, пессимизмом ее губ, бесконечной и благородной

191

Марсель Пруст

усталостью ее рук. Эта ненасытная любительница жизни во всех ее проявлениях — доброты, литературы, театра, дружбы — кусала, словно ненужный цветок, свои алые губы, углы которых слегка приподнимала улыбка разочарования. Ее глаза, казалось, навсегда

утонули в больных водах сожаления. Сколько раз на улице, в театре задумчивые прохожие

зажигали свою мечту об эти изменчивые звезды. И даже теперь, вспоминая какой-то водевиль или раздумывая о туалете, герцогиня грустно смотрела вокруг глубоким, полным отчаяния взглядом, в грусти которого утопа-

ли впечатлительные гости. Свою изысканную

речь она небрежно украшала поблекшим и столь очаровательным изяществом уже старинного скептицизма. Только что произошел

спор, и эта женщина, такая непримиримая

в жизни, находившая, что существует только одна манера одеваться, повторяла каждому:

«Но почему же нельзя сказать все, думать все? Я могу быть права, вы тоже! Как это ужасно — быть узким!» Ее ум, как и ее тело, не был одет по последней моде, и она охотно

192

Обед в городе

насмехалась над символистами и верующими. Но ее ум обладал свойством, присущим некоторым обворожительным женщинам, которые настолько хороши собой, что нравятся в старом и вышедшем из моды платье. Впрочем, возможно, что в этом было преднаме-

ренное кокетство. Иные слишком смелые идеи заставили бы потускнеть ее ум, как за-

ставили бы потускнеть ее краски иные тона, которых она не позволяла себе носить.

Эскиз этих разнообразных лиц Оноре набросал своему красивому соседу с такой благожелательностью, что все они казались оди-

наковыми — блестящая г-жа де Торрено,

остроумная герцогиня де Д..., прекрасная г-жа Ленуар. Он оставил без внимания одну общую для них всех черту, вернее — коллек-

тивное помешательство, свирепствующую

эпидемию, которой были заражены все поголовно, — снобизм. И все же, в зависимости

от натуры, этот снобизм принимал различные формы: между основанным на воображении поэтическим снобизмом г-жи Ленуар и воинственным снобизмом г-жи де Торре-

193

Марсель Пруст

но, жадной, как чиновник, который стремится пролезть вперед, — была большая разница. Однако эта ужасная женщина была способна на человеческие чувства. Ее сосед сказал ей, что любовался ее дочкой в парке Монсо. Она сейчас же прервала свое него-

дующее молчание. К этому невзрачному человечку она почувствовала благодарную

и чистую симпатию, какую, быть может, неспособна была почувствовать к принцу, и теперь они беседовали как старые друзья.

Г-жа Фремер руководила беседой с явным чувством удовлетворения, которое ей давало

сознание, что она выполняет высокую мис-

сию. Привыкшая представлять герцогиням великих писателей, она казалась самой себе своего рода всемогущим министром ино-

странных дел. Так зритель, который перева-

ривает в театре обед, видит стоящими ниже себя — уж раз он их судит — артистов, пу-

блику, автора, принципы драматического искусства. Беседа, впрочем, развертывалась гармонично. Это был тот момент обеда, когда мужчины касаются колен соседок или рас-

194

Обед в городе

спрашивают их о литературных вкусах, сообразно со своим темпераментом и воспитанием, а главное, сообразно со вкусом своей соседки. Одно мгновение срыв казался неизбежным. Красавец сосед Оноре со свойственным юности легкомыслием попробовал было

намекнуть, что в произведениях Эредиа, быть может, больше мысли, чем обычно полагают,

игости, потревоженные в своих умственных привычках, насупились. Но г-жа Фремер сейчас же воскликнула: «Напротив, это всего лишь восхитительные камеи, роскошные эмали, безукоризненные ювелирные безделуш-

ки», — и все лица оживились. Несколько се-

рьезней оказался спор об анархистах. Но г-жа Фремер, словно склоняясь перед неизбежностью закона природы, медленно сказа-

ла: «К чему все это? Всегда будут и богатые,

ибедные». И все эти люди, беднейший из которых имел по крайней мере сто тысяч

франков дохода, — все эти люди, пораженные этой истиной, избавленные от укоров совести, с душевной радостью осушили последний бокал шампанского.

195

Марсель Пруст

II. После обеда

Оноре, чувствуя, что от выпитых вин у него слегка кружится голова, вышел не простившись, взял внизу свое пальто и пошел пешком через Елисейские Поля. Он испытывал огромную радость. Барьер невозможности, который закрывает от наших желаний и нашей мечты поле действительности, был сломан, и он радостно мечтал о несбыточном.

Таинственные аллеи, которые ведут к каждому человеческому существу и в глубине которых каждый вечер, быть может, заходит не-

подозреваемое солнце радости или печали,

влекли его к себе. Каждое лицо, о котором он думал, сейчас же становилось непреодоли-

мо милым; он прошел всеми теми улицами,

на которых мог надеяться встретить кого-ни- будь из них, и, если бы его предвидение сбылось, — он не боясь подошел бы к незнако-

мому или просто безразличному ему человеку. Декорация, поставленная слишком

близко, упала, и вдали жизнь встала перед

196

Обед в городе

ним во всем очаровании своей новизны и тайны, привлекая его к себе. Но горькое сознание того, что это был только мираж или действительность одного вечера, повергло его в отчаяние. Он страдал лишь оттого, что не мог немедленно достичь всех тех прекрас-

ных ландшафтов, что были расположены в бесконечности, далеко от него. И вдруг его

поразил звук собственного голоса, грубоватого и резкого, который вот уже четверть часа повторял: «Жизнь печальна, какой идиотизм!» (Это последнее слово подчеркивал сухой жест правой руки, и он заметил неожи-

данно резкое движение своей трости.) Он

с грустью подумал, что эти машинальные слова были очень банальной передачей видений, которые, быть может, были непередава-

емы.

«Увы! Только интенсивность моей радости или моей печали возросла во сто крат,

а интеллектуальный повествователь остается все тем же. Мое счастье — нервное, личное, непередаваемое другим, и, если бы я стал писать в этот момент, мой стиль отличался бы

197

МЕЧТЫ В ДУХЕ ИНЫХ ВРЕМЕН

Образ жизни поэта должен быть так прост, что впечатления самые обыденные должны его радовать, веселие его должно быть плодом солнечного луча, для его вдохновения должно быть достаточно воздуха, для его опьянения — воды.

Эмерсон

I.

Тюильри

В это утро в Тюильри солнце постепенно

засыпало на каждой из каменных ступеней,

как светловолосый юноша, легкий сон кото-

рого прерывает тотчас же движущаяся мимо нить. У самых стен старого дворца зеленеют молодые побеги. Дыхание зачарованного ветра вносит в аромат прошлого свежий запах

199

Марсель Пруст

сирени. Статуи, которые на наших площадях пугают словно безумные, здесь, в буковых аллеях, под сенью сияющей зелени, охраняющей их белизну, задумчивы, как мудрецы. Бассейны, на дне которых нежится синее небо, сверкают как взгляды. С террасы у самой

воды видно, что на противоположном берегу, словно в былые века, проходит гусар, вый-

дя из старого квартала набережной д’Орсе. Из ваз, увитых геранями, буйно вырывается вьюнок. Горячий от солнца гелиотроп курит ароматы. Перед Лувром мальвы устремились ввысь, легкие, как мечты, благородные и изя-

щные, как колонны, краснощекие, как моло-

дые девушки. Искрящиеся на солнце и вздыхающие от любви фонтаны подымаются к небу. В конце террасы каменный всадник,

бешеным галопом несущийся на месте, при-

жимая к губам ликующий рожок, олицетворяет все буйство Весны.

Но небо заволокло, пойдет дождь, бассейны, в которых больше не сверкает ни один клочок лазури, кажутся невидящими глазами или вазами, полными слез. Нелепый фонтан,

200