Утехи и дни

КОНЕЦ РЕВНОСТИ

I

«Дай нам радость, просим мы этого или не просим, и отврати от нас страдания, хотя бы мы их у тебя и просили». — Эта молитва мне кажется прекрасной и надежной. Если ты находишь, что нужно что-то в ней изменить, скажи прямо.

Платон

— Мое деревце, мой ослик, моя мать, мой

брат, моя родина, мой боженька, мой маленький чужестранец, моя раковинка, мой ми-

лый — уходи, дай мне одеться, и мы встретимся с тобой на улице Бом, в восемь часов.

Прошу тебя, не являйся в четверть девято-

го, — я очень голодна!

271

Марсель Пруст

Она хотела закрыть за Оноре дверь своей комнаты, но он сказал: «Шею!» — и она тотчас же подставила свою шею с покорностью, с такой преувеличенной поспешностью, что он расхохотался:

—Нравится тебе это или нет, а твоя шея

имои губы, твои уши и мои усы, твои и мои руки связаны своеобразной дружбой. Я уве-

рен — если бы мы даже друг друга и не любили, она бы все-таки не прервалась, точно так же, как дружба между горничной моей кузины Поль и моим лакеем. Несмотря на то что мы с кузиной в ссоре, я не могу ему запре-

тить ходить каждый вечер беседовать с ее

горничной. Мои губы, по собственной воле

ибез моего на то согласия, устремляются к твоей шее.

Разделял их один шаг. Их взгляды вдруг

встретились; каждый из них попытался внушить мысль о своей любви. Она стояла так

с минуту, потом упала на стул, задыхаясь, словно после долгой ходьбы. И почти одновременно они восторженно произнесли:

—Любовь моя!

272

Конец ревности

Она повторила угрюмым и печальным тоном, покачивая головой:

— Да, любовь моя!

Она знала, что он не устоит против этого легкого движения головы. Он бросился к ней, стал ее целовать и медленно сказал:

«Злая!» — с такой нежностью, что глаза ее наполнились слезами.

Пробило половину восьмого. Он ушел. Возвращаясь домой, Оноре повторял про

себя: «Моя мать, мой брат, моя родина, — он остановился — да, моя родина, моя раковинка, мое деревце!» И он не мог удержаться

от смеха, произнося эти слова, введенные

ими в свой обиход, — эти слова, которые могут казаться пустыми, но для них столь значительные. Полагаясь, не раздумывая, на

изобретательный и плодовитый гений своей

любви, они скоро убедились, что получили от него в удел своеобразный, свой собствен-

ный язык, как народ, который получает оружие, игры, законы.

Пока он одевался, чтобы идти обедать, мысль его словно повисла на том моменте,

273

Марсель Пруст

когда он вновь ее увидит, как гимнаст, уже мысленно касающийся трапеции, к которой летит, или как музыкальная фраза, которая как будто настигает аккорд. Так и Оноре, уже

втечение года, с раннего утра спешил дожить до часа, когда ее увидит.

Идни его, в сущности, состояли не из двенадцати или четырнадцати часов, а из четы-

рех-пяти получасов, из ожидания их или воспоминания о них.

Оноре только что явился к принцессе д’Алериувр, когда вошла г-жа Сон. Она поздоровалась с хозяйкой дома, некоторыми

гостями и Оноре. Если бы их связь была из-

вестна, можно было бы подумать, что они пришли вместе и что она под дверью выждала несколько минут, чтобы не входить одно-

временно. Но они могли бы не видеться два

дня (чего в течение года ни разу с ними не случалось) и все-таки не испытывать того ра-

достного удивления встречи, которое лежит

воснове всякого дружеского приветствия, ибо они не в силах были прожить и пяти минут, не думая друг о друге, и для них не могло

274

Конец ревности

быть встречи, по той простой причине, что они, в сущности, никогда не расставались.

За столом, когда они обращались друг к другу, их манера разговаривать была какой-то торжественной — необычайной для любовников. Они являлись словно бога-

ми, которые, согласно легенде, жили преображенными среди людей, или двумя ангела-

ми, братская непринужденность которых вызывает радость, но не умаляет взаимного уважения, внушаемого загадочностью их происхождения. Воздух насыщался не только запахом ирисов и роз, томно царивших на

столе, но и ароматом той нежности, которая

исходила от Оноре и Франсуазы. В иные моменты сладость этого аромата была острей, чем обычно, той остротой, какую природой

не дано им было сдерживать, как не дано бы-

ло этого горячему от солнца гелиотропу и омытой дождем сирени.

Итак, их нежность, не будучи тайной, была тем более таинственной. Каждый мог к ней приблизиться, но она была как те загадочные и беззащитные на руках любовницы

275

Марсель Пруст

браслеты, на которых начертано неведомое имя, неустанно предлагающее разгадать его смысл любопытным и разочарованным взорам, бессильным его постичь.

«Сколько времени буду еще я любить?» — спрашивал себя Оноре, вставая

из-за стола. Он вспомнил, сколько было увлечений, которые вначале считал вечными, —

сколь кратковременными они оказались! — и сознание, что эта любовь тоже когда-нибудь угаснет, — омрачало его нежность.

При этом он вспомнил, как в это самое утро в церкви он молился: «Господи! Госпо-

ди, смилуйся, дай мне любить ее всегда! Го-

споди, об одном молю я тебя, ты всемогущ, дай мне любить ее всегда!»

Теперь, когда он встал из-за стола в один из

тех моментов, когда душа стушевывается и на

первый план выступает переваривающий желудок, кожа радуется только что принятому

душу и чистому белью, во рту папироса, глаз наслаждается созерцанием огней и голых плеч — он повторял свою молитву более вяло, сомневаясь в том, что явится чудо и нарушит

276

Конец ревности

психологический закон его непостоянства, изменить который невозможно так же, как

ифизический закон земного притяжения. Она увидела, что глаза его озабочены,

встала и, проходя мимо него — они были несколько в стороне от других, — сказала ему

тем своим плаксивым детским тоном, который всегда смешил его:

— В чем дело?

Он рассмеялся и сказал:

—Ни слова больше, не то я тебя поцелую, слышишь, поцелую на глазах у всех!

Сначала она рассмеялась, потом, чтобы

посмешить его, снова капризно сказала:

—Да, да, нечего сказать! Ты ни капельки не думал обо мне!

А он, глядя на нее и смеясь, ответил:

—Как ты умеешь лгать! — И нежно доба-

вил: «Злая! Злая!» Она отошла от него и заговорила с други-

ми. Оноре думал:

«Когда я почувствую, что мое сердце отрывается от нее, я постараюсь его удержать так осторожно, что она этого даже не заметит.

277

Марсель Пруст

Я скрою от нее новую любовь, которая в моем сердце заменит любовь к ней, — скрою так же тщательно, как скрываю сейчас от нее плотские наслаждения, которые не она мне дарит». (Он бросил взгляд в сторону принцессы д’Алериувр.) И сам он мало-помалу по-

зволит ей закрепить свою жизнь в другом месте иными привязанностями. Он не будет

ревновать, сам укажет ей на тех, кого сочтет способными доставить ей больше блеска и радости. Чем яснее он представлял себе Франсуазу в образе иной женщины, к которой он будет тянуться только духовно, — тем

более такое раздвоение казалось ему возмож-

ным. Слова нежной дружбы, побуждающей отдавать наиболее достойным лучшее из того, чем обладаешь, вяло навертывались на язык.

В это время Франсуаза, увидав, что уже де-

сять часов, простилась и ушла. Оноре проводил ее до экипажа, неосмотрительно поцело-

вал — было темно — и вернулся.

Через три часа Оноре шел домой пешком вместе с де Бюивром, чье возвращение из Тонкина праздновали в этот вечер. Оноре

278

Конец ревности

расспрашивал его о принцессе д’Алериувр, которая овдовела приблизительно в то же время, что и Франсуаза, и была гораздо красивей ее. Оноре хотя и не был влюблен в принцессу, но был бы счастлив ею обладать, если бы получил уверенность, что Франсуаза

не узнает и не будет огорчаться.

—В сущности, о ней ничего не знают, —

сказал де Бюивр — по крайней мере, ничего не знали в то время, когда я уезжал, а после возвращения я еще никого не видел.

—В общем, в этот вечер не было ничего сколько-нибудь подходящего, — сказал в за-

ключение Оноре.

—Да, пожалуй, ничего, — ответил де Бюивр; и так как Оноре был уже у своей двери, разговор должен был на этом прерваться. Но

де Бюивр прибавил:

—За исключением госпожи Сон, которой вас, вероятно, представили. Если бы

только у вас была охота... Но во мне она таких чувств не вызывает!

—Я впервые слышу то, о чем вы говорите, — сказал Оноре.

279

Марсель Пруст

—Вы молоды, — ответил Бюивр, — вот был же сегодня тот, кто не отказал себе в удовольствии. Думаю, что это не подлежит сомнению: это молодой Франсуа де Гувр. Он уверяет, что она темпераментна, но, говорят, — она не особенно хорошо сложена. Де

Гувр не захотел продолжать. Я готов поручиться, что и сейчас она где-нибудь развлека-

ется.

—Но ведь, овдовев, она живет в том же доме, что и ее брат, и едва ли она захочет, чтобы швейцар болтал, что она возвращается по ночам.

—Милый мой! От десяти до часу време-

ни слишком достаточно! Но, в сущности, что мы знаем? А вот что касается часа ночи — мы к нему как раз приближаемся. Вам пора

идти спать!

Он сам позвонил; через минуту дверь открылась; Бюивр протянул Оноре руку, тот

машинально простился с ним, вошел и сейчас же почувствовал безумное желание выйти, но дверь тяжело захлопнулась за ним, и он очутился почти в темноте. Одна зажженная свеча

280